Ему открыла жена сапожника в платке, скрывавшем волосы. Провела сразу в мастерскую, через небольшую прихожую и коридор, из которого двери вели в жилые комнаты. В одной вместо двери висели занавески, похожие на кисею. За ними было что-то вроде гостиной, где стоял большой шкаф, а на противоположной стене висел ковёр, узорчатый, какие попадались иногда в старых квартирах. Но те стали тряпками-гнилушками, а этот − аккуратный, будто только что соткали. Хотя почему нет? Восточные люди такое умеют. В углу висели иконы — видимо, ещё времен Советского Союза. В русского бога верят, значит, не в басурманского. И хорошо живут. Огромная квартира, явно с печкой, никакой не буржуйкой, или даже отопительным котлом. С окнами, выходящими на огороженный и чистый зелёный двор, где никто не гадит даже в глухие ночные часы, потому что у хозяина есть не только ружья, но и особый договор о защите с Михайловым.
Саша слышал, что раньше при царе в таких больших квартирах были коммуналки, видимо, людям нравилось жить совместно. Странные. Но теперь их или бросили, или, как эту, занимали одной большой семьёй.
Даже телевизор в той гостиной стоял. Старинный, салфеткой накрытый. Ну. Их многие держат для красоты. Понятно, они ничего не показывают. Иногда на экран приклеивают картинку. Мода такая.
А вот радио бубнит в другой комнатушке, и там вполголоса вещает один из сладкоголосых магнатских дикторов. О том, что ещё безопаснее стала жизнь и ещё выгодней торговля.
Но ему прямо. Вот и мастерская. Женщина исчезла, как призрак, оставив их заниматься мужскими делами.
Черноволосый пожилой мужик с седеющими висками и аккуратными усами, в камуфляжных штанах и тельняшке, сидел на табурете перед верстаком и, держа гвозди в зубах, молоточком выстукивал по подошве чёрной мужской туфли. Видимо, набойку менял.
Ашот Ашотович Гаспарян − уважаемый в районе человек. Несмотря на южную внешность, говорил он по-питерски чисто — лучше, чем Саша.
— Ну, проходи, брат, чего стоишь? — сначала что-то промычав, а потом, догадавшись вытащить изо рта гвозди, произнёс обувщик. — Сюда. В ногах правды нет.
И подвинул другую табуретку, явно самодельную.
«А в чём она есть, правда?». Младший не собирался ломать голову, надо ли отказаться от приглашения, а просто сел.
— Здрасьте, Ашот Ашотыч. Я вам шкуры принёс, — Младший положил на верстак большой тюк, перевязанный проволокой.
— Куда кладёшь? На пол клади, вот сюда, на металл. У меня верстак для чистого.
На полу был прибит большой цинковый лист, на него Младший и положил то, что когда-то бегало по Питеру и кусалось. А вот лая от бродячих собак почти не услышишь. Они сразу нападают, не предупреждая. Но чаще убегают.
— Опять, поди, попортил, — ворчал армянин, как всегда, разворачивая тюк. — Откуда у тебя руки растут? Ну, кто так шкуры снимает, да?
— Я вроде аккуратненько.
— Брехня. Не умеешь, — вердикт был окончательный. — Хорошо, что это паршивая помоечная собака, а не ценная норка или чернобурка. Хороший мастер и с человека снимет. А ты и со слона бы не смог.
— А с человека кожа на что сгодится?
— На ремешок для часов. Ладно, эти шутки — грех перед богом. Чур меня и прости меня, грешного, Иисусе. Плохие люди шили из людей перчатки и абажуры. Но господь дал нашим предкам силы с них за всё спросить. Ты знаешь, как это было?
— Я книжки читал, дядя Ашот. Про все войны знаю.
— Ладно, не тяни, умник. Я знаю, зачем ты пришёл. Всё-таки хочешь починить те ботинки, о которых говорил, мальчик?
Младший уже давно отчаялся найти закономерность, когда тот звал его «другом», когда «братом» и когда «мальчиком». Хотя какой он к лешему «мальчик»?
— Ага.
Снял рюкзак и расстегнул застёжки. Раньше на нём была «молния», но её давно заклинило, и Саша заменил её — с помощью Анжелы — на более надёжные пуговицы и завязки. Внутри было много всего, но для сапожника предназначалось только одно.
Затёртый до бесцветности пакет.
Сапожнику понадобилось пять секунд, чтобы оценить состояние обуви.
— Интересно. Э… да тут не только нитки сгнили и каблуки отваливаются. Тут подошва совсем протёрлась. Проще выкинуть твои боты. Сколько раз ты их уже чинил?
— Много. Не помню. Но там были криворукие сапожники, а вы лучший на всём Северо-Западе, как говорят.
— Ты давай не льсти мне, парень, — брови Ашотыча сошлись над переносицей, став почти монобровью. — Я рахат-лукум не люблю. Ладно, бог с тобой. Сделаю. По обычной таксе.
Приоткрылась дверь, и в комнату заглянула одна из его дочерей — чёрное платье почти до пола, платок на голове. Русские женщины ходили чаще в чём-то брючно-джинсовом и без платков, а в платках или хиджабах на голове — только мусульманки. Но эти, хоть и христиане, жили по строгим правилам. И вымуштрованы дочки были так, что не каждый хороший слуга так дрессирован. Явно и мужей папа им подыщет, так что можно не заглядываться. Фигурки-то ничего, а что волосы закрыты, то и воображения хватит. Но тут другая нация, вряд ли чужаку что-то обломится.
Хозяин знаком велел ей подождать, девушка сразу ретировалась, как тень.
