Оружие сибиряки в основном оставили. Может, когда-нибудь заберут, но это не к спеху. А тот из грузовиков, который был на ходу, решили временно присоединить к своей колонне. В него, где теперь освободилось место, поместили раненых.
Увечного, колченогого пленного оставили в качестве «языка». Такой, мол, не убежит. Один проводник, ордынец по имени Павел, у них уже был, но пригодится и этот. Чтобы не сговорились, пленных держали раздельно, почти всегда связанными или с мешком на голове. И если Пустырник и Каратист пытались держаться с ними ровно и слишком сильно не ломать — из прагматичных соображений, чтобы получить больше информации, — то остальные относились хуже, чем к собакам.
Кровавый угар прошёл, бойцы «Йети» спешили покинуть место бойни.
Вечером один раненый умер, чуть позже скончался другой, несмотря на все старания их фельдшера. Третий, Лёха Мещеряков, был очень плох, лежал в лихорадке и бредил. Тряска в дороге оказалась ему совсем не полезна. Четвёртый, по имени Степан, родом из Киселёвки, хоть вроде и шёл на поправку, оказался теперь бесполезен — рука его, пробитая пулей калибра 5.45, повисла плетью, и он не мог даже просто поднять ружьё, не то, что стрелять. Это только Колотун с детства даже гвозди умел забивать своей рукой-«варежкой» (по поводу его мутировавшей руки ходило множество скабрезных шуток).
Боли у Степана тоже были сильные, и могло начаться нагноение.
Несмотря на огромный «профицит» в соотношении убитых и погибших, радости не было. План «Ответный визит» начался не с той ноги.
На первом же после боя привале бойцы ворчали — с оглядкой, косясь на Сашку. Костерили всех, начиная с правителя Заринска — Захара Владимировича Богданова. Мол, он не лучше зарытого в землю за измену временного правителя Бергштейна и во всём слушает свою старшую сестру Татьяну Владимировну, которая при жизни их отца отвечала в Заринске за социальные вопросы.
Про неё, кстати, ходили слухи, что якобы лет пять назад она уморила своего мужа. Но всё равно в городе её уважали. Говорили даже, что если бы она родилась правильного пола, то сменила бы отца. Но её угораздило родиться женщиной, а подчиняться бабе, пусть даже очень умной и дочке самого Владимира Богданова… это позор. Даже если она не «чёрная вдова», и муж её Григорий, который занимал пост в заринской милиции, помер сам, действительно подавившись огурцом с похмелья.
Кто-то поругивал самого Богданова-старшего, человека, каждый факт биографии которого превратился в легенду. Хоть и оговорившись, что лучшего всё равно не бывало. Разве что Демьянов Сергей Борисович, но тот слишком рано умер.
Но, по их словам, в последние годы жизни грозный правитель Владимир Первый (хотя он и запрещал так себя звать) был сам не свой, и Сибирская Держава стала для него чем-то вроде личной собственности. На все важные посты он пристраивал не толковых людей, а своих родственников, потому что больше никому не доверял. И в первую очередь думал о создании династии, а не о государстве. Вот такие велись разговоры...
Сашка порадовался, что Прокопа так далеко от Заринска и они жили себе и не знали всех этих «скандалов, интриг и расследований». В их глуши всё было как-то проще и яснее: понятно, кто сволочь, а кто хороший человек. Хотя теперь он стал понимать, что и власть Андрея Данилова была неидеальной… как и любая власть.
Требовалось найти место, где раненым можно будет обеспечить хоть какой-то уход. И где можно остановиться на несколько дней.
Под вечер они въехали в деревеньку, на этот раз живую, со странно уютным названием Кормиловка.
Сибиряков тут встретили прохладно. Хотя омичи были такими же жителями Сибири, но граждане Сибирской Державы эксклюзивно присвоили себе это название, а всех, кто жил западнее или восточнее, считали «неправильными сибиряками». Сашке это казалось смешным и странным. Хотя он понимал, что всё, что в тысяче километров без нормальных дорог, — уже чужая земля, даже если язык там такой же. Но этот «шовинизм» его раздражал.
— Здорово, деревня! — приветствовал местных Пустырник.
— Здоровее видали, — отвечал высокий кряжистый мужик в лохматой шапке, назвавшийся «старшим». — И у нас село, а не деревня.
В голосе его слышалась обида. Мужики все были с бородами-лопатами и напоминали крестьян старой Руси, ещё до советской революции, каких Сашка помнил по картинкам в учебниках.
По размеру это, конечно, была деревенька, где и ста человек не набиралось. Даже старая Прокопа по сравнению с ней выглядела бы мегаполисом.
Приглашать пришельцев к столу никто не собирался, но на их машины и пулемёты косились с уважением, воды принесли в вёдрах, и вёдра почему-то не забрали назад, а оставили, будто подарки гостям. Хотя уж такого добра у экспедиции хватало.
«Старообрядцы, — пробормотал кто-то. — Вон, какие бороды, ни одного бритого. И речь странная. Как будто древняя. И крестятся двумя пальцами, а мы для них нечистые, как мусульмане. Поэтому еду и питьё с нами делить не могут, и в дом приглашать не хотят».
