Она не может произнести возмущенное «что?» или уверенное «нет!» У нее не хватает слов. Вернее, она не может подобрать подходящие, чтобы выразить свои эмоции.
– Вик, ты меня слышишь? Ты должна убить его.
Он охренел? Девушка сжимает в руке телефон. Влад просит ее… убить их ребенка?
– Вик, это очень важно!
Влад говорит, что это очень важно. Говорит, что этот ребенок испортит жизнь и ей, и всем окружающим ее людям.
Ребенок убьет всех, кто будет ему дорог.
Влад говорит, что единственный выход – смерть.
Нужно убить.
Только так можно остановить проклятие.
– Что? Что ты несешь?
– Ребенок проклят! Вик, послушай.
Вика встает во весь рост.
Она видит себя в отражении: гордую, сильную, сияющую. Она ни за что не даст своего ребеночка в обиду.
Нет.
– Влад.
– Да, моя хорошая.
– Это ты слушай меня внимательно! Во-первых, никогда не смей называть меня «моя хорошая». Во-вторых, раз уж ты оказался трусом и покончил с собой, не надо теперь вмешиваться в мою жизнь и говорить мне, что делать, а чего не делать.
Вика смотрит на свое отражение. Отражение смотрит на нее в ответ исподлобья.
– И в-третьих, Влад, у меня нет телефона. Я не пользуюсь мобильниками. У меня в пальцах сейчас ничего нет.
Девушка раскрывает ладонь. Из зеркала отражение показывает ей пустую руку.
– Так что, Влад, проваливай… Пшел вон!
Вика произносит последние слова, и перед ней возникает образ мужчины. Она не может его рассмотреть, его силуэт размыт, как на старой выцветшей фотографии. Но, кажется, на нем военная форма.
Силуэт приближается.
– Убей! – кричит мужчина.
Его голос скрипит, размывается, размазывается радиопомехами.
– Убей! – он уже не кричит – ревет нечеловеческим голосом.
Он приближается.
В кулаке он сжимает нож.
Одной рукой мужчина хватает Вику за волосы, другой замахивается и бьет финкой в живот.
Вика замирает от страха.
Она смотрит в зеркало. Наблюдает, как нечеткий силуэт военного избивает ее отражение.
Она боится открыть рот и закричать.
Она не может драться, не может бороться. Ее тело отказывается сопротивляться.
Вика зажмуривается.
Она сквозь приоткрытые веки видит, как разъяренный военный безжалостно наносит удар за ударом.
Острая финка, словно игла швейной машинки, неумолимо движется вперед-назад.
Девушка вздрагивает от каждого взмаха ножа.
Страх сковывает.
Страх.
Но боли Вика не чувствует.
Лезвие не ранит ее. Удары звучат как звонкий деревянный стук. Будто вместо кожи у нее на животе натянут щит, крепкий деревянный щит.
Тук-тук.
Нож ритмично врезается ей в тело.
Тук-тук-тук.
Звук разлетается по комнате. Эхом проносится от стены к стене.
Крепкие руки мужчины давят, не отпускают.
Тук-тук.
Еще и еще.
Тук-тук.
Звук заставляет открыть глаза.
Вика просыпается от стука.
Она, похоже, уснула лицом на тетради, так и просидела всю ночь на стуле.
Девушка протирает глаза.
Тук-тук.
Она слышит, как кулак ее папы настойчиво стучит в дверь, оповещает, что уже пора просыпаться.
Вика отодвигает стул от двери.
– Привет, пап.
– Ты что, не ложилась?
– Зачиталась.
Вика улыбается.
Дежавю.
Она ощущает, что уже была в подобной ситуации. И она знает, что нужно сказать. Девушка знает, что ответит, когда папа спросит о том, что именно читала. Скажет, на всю ночь погрузилась в исторический роман об СССР. Потом они спустятся и позавтракают пережаренным омлетом.
– Глупое занятие. Кому нужны книги? Никакого толка от пустой траты времени. Иди лучше помоги для Димки собрать вещи в больницу.
Похоже, папа не в духе.
Он в последнее время сильно изменился.
С каждым днем все меньше бывает дома. Постоянно куда-то уходит и не говорит куда. Всегда рассержен, раздражен.
Может, все это связано с его здоровьем, а может, это папа так реагирует на проблемы у Димы.
Состояние братика ухудшается.
Болезнь прогрессирует, и Вика об этом прекрасно знает, несмотря на то, что отец всячески старается это от нее скрыть.
– Что это там?
Отец показывает на почерневшие обои у стола.
Вика смотрит на обгоревший стол.
Она сама, собственными руками устроила пожар. Она хотела уничтожить проклятые документы.
Девушка смотрит на ожог – это она схватилась за горящий край стола, когда старалась потушить огонь.
– Ничего, пап. Это опыты, – девушка заикается, – химические проводила. Хотела вспомнить.
– Чтоб я больше такого не видел! Дом мне сожжешь к чертям собачьим, – не дает договорить отец.
Он хлопает за собой дверью и уходит.
Вика рассматривает почерневшую стену.
Книжная полка из светло-бежевой стала шоколадно-коричневой. На столе прогоревшие следы пожара. В комнате, несмотря на открытое окно, все еще пахнет гарью. Покрывало, которым девушка тушила огонь, валяется мокрое и скомканное на полу.
– Выходит, это был не сон?
Вика проверяет.
Она уже не знает, что реально, а что нет. Как узнать? Где эта грань?
– Я схожу с ума?
Стол обгорел, а проклятые документы лежат нетронутые. Фотография Михаила Григорьевича в целости и сохранности покоится наверху стопки остальных снимков.
– Чертовщина, – говорит Вика шепотом.
Она знает, что все ответы сможет найти в синей тетради, но боится возвращаться к чтению.
Вика выглядывает в окно.
Во дворе бегает Шамп.
