Смена в кафе тянется ужасающе медленно. Учебник по анатомии кажется написанным на марсианском, Джон не может сосредоточиться, а потому не понимает ни строчки. Виктор сегодня в легком неадеквате, возможно, он что-то принял, заключает Джон, отмечая про себя учащенное дыхание, усиленное потоотделение, подозрительный, какой-то лихорадочный блеск глаз, суженные зрачки. Джону плевать на Виктора, лишь бы он не цеплялся к ним с Молли. Кстати, Молли уходит сегодня пораньше – у нее свидание, так она говорит, и неудержимо при этом краснеет. Джон кисло желает ей хорошо повеселиться и обводит взглядом полупустое кафе. Они закрываются где-то через час. Виктор уходит в подсобку и пропадает там надолго. Джон старается не думать, чем он там занят, переворачивает страницу учебника, вчитываясь в раздел остеологии. Когда в кафе врывается ветер и хлопает входная дверь, Джон почти погружен в изучение строения височной косточки. Он задумчиво поднимает взгляд на позднего посетителя и забывает, как дышать. У двери, не двигаясь, стоит Шерлок. Он смотрит на Джона тяжелым взглядом, засунув руки в карманы пальто. Он плохо выглядит. Джон отмечает болезненную худобу, синие тени, залегшие под глазами, сухие губы и горькие складки у рта. Они целую вечность смотрят друг на друга, прежде чем Шерлок делает первый неуверенный шаг. Джон чувствует, как в его груди разливается ликующее тепло, он не может наглядеться на Шерлока, желая впитать в себя каждую его черточку, поэтому не сразу замечает, что Шерлок пошатывается. Нетвердым шагом он доходит до стойки, за которой стоит Джон, и тяжело опускается на табурет. Он так и не достал руки из карманов, его бьет крупная дрожь, а глаза кажутся почти черными, словно агаты. Они не могут быть черными, Джон видел их цвет при дневном освещении, но сейчас, в полумраке кафе, они, словно бездонные колодцы, притягивают к себе, манят и обещают вечное блаженство. У Джона кружится голова, когда он понимает, что уже давно бросился в эти омуты с головой. Шерлок все еще смотрит на него, ничего не произнося, и тогда Джон делает то единственное, что умеет делать хорошо – варит ему кофе. Черный, два сахара. Когда он пододвигает ему чашку с напитком, Шерлок судорожно вздыхает и переводит взгляд на нее. Неохотно достает руки из карманов, и Джон с ужасом видит, как они дрожат.
- Я не сорвался, - тихо произносит Шерлок в ответ на невысказанные опасения Джона, - это не наркотики. Просто не ел несколько дней – дела.
Джон и не рассчитывал на какие-то объяснения, но услышав их, достает с витрины пончик в шоколадной глазури и ставит тарелку перед Шерлоком. Шерлок мотает головой, отказываясь, но Джон, почувствовав в себе правоту и силу, произносит строго:
- Ешь! – и Шерлок ест, послушно, словно маленький ребенок, не способный отказать приказу взрослого.
Джону хочется много ему сказать: о том, что нельзя пренебрегать своим здоровьем, нельзя очертя голову бросаться в дурацкие расследования, нельзя гоняться за преступниками в одиночку, нельзя… Но Джон ведет себя, как заботливая мамаша со своим непутевым чадом: молчит, подперев щеку кулаком, любуется тем, как Шерлок ест пончик и пьет кофе, как на его скулах проступает легкий румянец, а глаза блаженно закрываются. Шерлок все еще слаб, но постепенно приходит в себя. Джон считает, что ему необходимо поспать, отдохнуть, поесть нормально - горячего бульона, а еще обязательно выпить чаю, но Джон молчит, потому что помнит свое место. Шерлок открывает глаза резко, словно рывком выныривает из сна.
- Прости, - бормочет он невнятно, - прости. Я не должен был приходить…
Он отодвигает пустую тарелку и чашку, бросает на полированную поверхность смятую купюру и поднимается, закрытый, пусть ослабевший, но как всегда независимый и самодостаточный. На его лице опять бесстрастное безразличие и какое-то надменное пренебрежение. Он не смотрит на Джона, встает и опять уходит в ночь, оставив за собой боль в области сердца. Глупого любящего сердца Джона.
- Наш мальчик хорошо порезвился, - подает голос Виктор за спиной, Джон вяло думает о том, как давно он тут стоит, - да уж, не бывает бывших наркоманов. Я уйду сегодня пораньше, ты не против?
