– От наших опытов зависело так много, – продолжил он, – но сейчас я с трудом о них вспоминаю. То чувство ушло… Те колоссальные планы… Эта рукопись – мертвая стопка бумаги. Отписка. Теперь я на многое смотрю по-другому. На Вельду и Джона. Вельда оказалась не такой девушкой, какой я представлял ее до свадьбы. Я слишком поздно понял, что она испытывает непреодолимую нужду в почитании и, словно языческая жрица, выше всего ставит красоту и наслаждения. А я, как часто бывает, запер ее в четырех стенах и пытался кормить своим энтузиазмом. Плохой рацион. Фред, ты не поверишь, но на все мои труды меня подвигла Вельда. Она – точнее, ожидание встречи с такой, как она, – мотивировало меня еще до нашего знакомства. Что касается Джона… вряд ли мы когда-нибудь узнаем о нем всю правду. Я только начал его понимать и не мог касаться некоторых сторон его характера. Он был удивительным созданием: с одной стороны – настоящим сверхчеловеком, с другой – неразумным животным. У него были поразительные слабости, белые пятна. Например, подчинение матери. Его инстинкты и сознание шли рука об руку. Я чувствую, что Джон хотел помочь человечеству так же искренне, как желал Вельду. Но ему было невдомек, что эти два желания плохо сочетаются. Возможно, он считал, что просто оказывает нам обоим любезность. Если бы их роман случился сейчас, я отреагировал бы на него иначе. Но тогда… Господи, Фред, мне так тяжело справедливо судить о них! Тогда во мне денно и нощно горели сильнейший научный азарт и глубочайшая ревность, которую я всячески подавлял! – В голосе Макса прозвучали гневные нотки. – Фред, не считай меня слабаком. Я никогда не отклонялся даже на волосок от пути, правильного с точки зрения науки и гуманизма. И ничем не выражал свою неприязнь к Джону. Честное слово. Я не дурак, Фред. Мне известно, что чувства, как их ни подавляй, способны внезапно вырваться наружу благодаря игре подсознания. Я за этим следил. Принимал все доступные меры предосторожности. Был предельно внимателен в ходе каждого эксперимента. Понимаю, ты можешь не согласиться, но даже в последний раз… Господи, мы проводили куда более опасные опыты, проверяя каждый наш шаг. Советские ученые возвращали к жизни людей через пять минут после клинической смерти. В случае с Джоном и минуты не прошло! Однако… Это не давало мне покоя, когда я не смог оживить Джона. Я думал, что мое бессознательное обмануло меня и открыло лазейку для ненависти, чересчур сознательной, нашло незаделанную щель в стене, приоткрытую на мгновение дверцу. Когда он лежал передо мной мертвый, меня мучило опасение, что я забыл какую-то мелочь, благодаря которой мог мгновенно его оживить. Совершил мелкую ошибку, о которой достаточно было вспомнить, чтобы исправить ее, но мое подсознание не позволяло сделать этого. Я чувствовал, что должен просто расслабиться, – но по понятным причинам не мог. Я испробовал все способы реанимации, заново просчитал каждое действие, не найдя упущений, но до сих пор чувствую вину. Изо дня в день она лишь усиливается. Ледяное, самоубийственное спокойствие Вельды действовало на меня хуже самых жестоких обвинений. Меня задевали даже глупости вроде предложения того оккультиста установить надзор за телом. Я повторял: «Как же Джон меня теперь ненавидит». Он получил приказ умереть, сам того не зная. А Вельда… Она ни разу меня не упрекнула. Лишь все больше отстранялась, пока не тронулась умом. Удивительное тело Джона теперь гниет в могиле. Его чудесные мышцы и нервы разлагаются.
Макс поник. В камине мелькнул последний язычок пламени; задымились угли. Наступила гробовая тишина.
Тогда заговорил я. Тихо, без искры. Попросту пересказал все, что знал сам и о чем услышал от Макса. Отметил, что он, будучи ученым, сделал все, что было в его силах. Напомнил, как он проверял и перепроверял каждое свое действие. Объяснил, что у него нет причин винить себя.
Мои слова оказались не пустыми. Макс произнес:
– Не думаю, что на меня подействовало сказанное тобой. Я и сам все понимаю. Но я наконец открылся другому, и от этого мне легче.
Я не сомневался. Впервые за долгое время передо мной был прежний Макс. Усталый, измученный жизнью, истерзанный новым знанием, но все же похожий на себя.
– Наверное, – сказал он, откидываясь в кресле, – теперь я впервые за полгода вздохну с облегчением.
Снова наступила тишина. Я вспомнил, что абсолютная тишина всегда меня пугала.
Камин перестал дымить. Запах горелых дров сменился новым, уличным – запахом сырой земли и камней.
Вдруг Макс дернулся; его кресло громко скрипнуло, царапнув по полу. Мои напряженные мышцы свело судорогой. Лицо Макса мертвенно побледнело. Он пытался что-то сказать, но из глотки вырывался лишь сдавленный хрип. Наконец он овладел своим голосом.
– Условный сигнал! Сигнал к оживлению! Я забыл, что поменял его. Думал, что он по-прежнему…
Он выхватил из кармана карандаш и постучал по подлокотнику: три – один.
– А должно было быть… – Он снова постучал: три – два.
Не могу описать, что я почувствовал, когда он постучал во второй раз.
