Похороны состоялись на третий день. Макс счел своим долгом присутствовать, а я пришел в знак дружбы с ним. На матери Фиринга было черное платье, выглядевшее одновременно неброским и крикливым. После того интервью мы держались от нее подальше, поэтому заунывные причитания и тошнотворное сюсюканье женщины были обращены исключительно к пустому небу и инкрустированному бронзой гробу.
Макс выглядел постаревшим. Вельда держала его под руку и была так же невозмутима, как в день смерти Фиринга.
Одно казалось странным в ее поведении: она настояла, чтобы мы оставались на кладбище, пока гроб не опустят в яму и могилу не закроют мраморной плитой. Вельда наблюдала за процессом бесстрастно, но очень внимательно.
Как я решил, она поступила так ради Макса, желая показать ему, что вся эта грустная история окончена. А может, боялась провокаций со стороны антинаучных сект. Присутствие вменяемых свидетелей могло предотвратить появление в прессе новой порции горячих новостей.
Опасения были небезосновательными. Несмотря на усилия кладбищенских работников, у свежевыкопанной ямы собралась группа зевак. А когда мы с Максом и Вельдой возвращались к ним домой, на тихих, неухоженных улочках малонаселенного района было чересчур много народу. Вне всякого сомнения, за нами следили. Когда же мы с облегчением вошли в дом, раздался громкий стук в дверь – не стук, а сильный удар.
Кто-то швырнул в нее камень.
Следующие полгода я не виделся с Максом: отчасти из-за работы, которой меня завалили, отчасти из-за нашей дружбы. Я сознавал, что Максу не стоит напоминать о трагической случайности, навсегда изменившей его жизнь, даже если напоминанием будет присутствие друга.
Думаю, кроме меня и наиболее догадливых коллег Макса, никто не понимал, как сильно по нему ударил тот случай и тем более почему он так по нему ударил. Дело было не в том, что он довел человека до смерти в ходе необдуманного эксперимента. Это мелочь. Главная причина – то, что теперь Макс не мог довести до конца исследование, обещавшее принести человечеству невероятную пользу. Фиринг, как вы понимаете, был незаменим. Уникален, по словам Макса. Эксперимент, по сути, едва начался. Макс еще не успел получить весомых научных подтверждений своей теории и не догадывался, как добиться главного – передать способности Фиринга другим людям, если это вообще было возможно. Макс был реалистом. Для его здравого, свободного от предрассудков разума гибель одного человека не шла в сравнение с упущенной возможностью сделать что-то на благо миллионов. Сильнее всего его ранило то, что он поспешно и неосторожно распорядился будущим человечества. Да, он наверняка думал именно так. Не знаю, сколько времени должно было пройти, чтобы к нему вернулся былой энтузиазм.
Однажды я прочитал в газете, что мать Фиринга продала дом и отправилась путешествовать по Европе.
О Вельде я ничего не слышал.
Вполне естественно, что время от времени я вспоминал об этом случае, прокручивал его в голове, переосмыслял свои подозрения, искал новые подсказки, но каждый раз приходил к выводу, что искренность Макса и спокойствие Вельды после происшествия были достаточно сильными аргументами против моих первоначальных предположений.
Я вспоминал странные, удивительные метаморфозы, свидетелем которых стал в кабинете Макса. С каждым днем они казались все менее реальными. В то утро я был чересчур взволнован, и мой разум преувеличил масштабы увиденного. Недоверие к собственной памяти нагоняло на меня тоску: возможно, нечто подобное чувствовал Макс, когда его исследования пошли прахом, когда из мира словно исчезла некая удивительная фантазия.
Иногда я представлял себе Фиринга точно таким, как в то утро: пышущий здоровьем мужчина, чьи тело и дух находились в потрясающем единении. Трудно было поверить, что такой человек мертв.
Спустя полгода я получил короткое письмо от Макса: «Заходи вечером в гости, если не занят». И больше ничего.
Я очень обрадовался. Неужели этот блестящий ум перестал скорбеть по прошлому и вновь готов трудиться? Разумеется, я пошел, хоть для этого пришлось отменить ранее назначенную встречу.
Шел дождь, но, когда я вышел из автобуса, он прекратился. Редкие солнечные лучи освещали мокрые деревья, поросшие сорняками тротуары и мрачные дома. Макс построил дом не в самом оживленном районе. Пригородная жизнь била ключом вдали от этого места.
Я миновал кладбище, где был погребен Фиринг. Окружавшую его стену скребли ветвями неухоженные деревья, превращая тротуар в подобие зеленого туннеля. Я порадовался, что захватил с собой фонарик, но огорчился, подумав, что Максу сильно не повезло: напоминание о трагедии было у него под боком.
Я быстро шагал мимо домов, перемежавшихся с пустыми участками. Тротуар становился все более заросшим и растрескавшимся. В памяти всплыл разговор двухлетней давности: я спросил у Макса, не одиноко ли Вельде в этом районе, и тот со смехом уверил меня, что оба они любят уединение и предпочитают жить как можно дальше от любопытных соседей.
Интересно, какой из домов принадлежал Фирингам?
