– Но при этом разве ты не испытал очарование? – требовательно поинтересовался Франц. – Разве это не поразило тебя страстным желанием узнать больше? Мысль, что ты видишь нечто совершенно невероятное и что тебе дается редкостный шанс действительно понять Вселенную или, по крайней мере, близко познакомиться с ее неведомыми властите-лями?
– Не знаю, – отозвался я устало. – Пожалуй, да, в некотором смысле.
– На что эта штуковина действительно похожа, Гленн? – не отставал Франц. – Что это за существо? Если вообще можно употребить это слово.
– Не думаю, что можно, – отозвался я. У меня уже почти не оставалось сил для ответа на его вопросы. – Не животное. Даже не разум в общепринятом смысле. Очень похоже на то, что мы видели на утесе и стене обрыва.
Я сделал отчаянную попытку привести в порядок разбредшиеся от усталости мысли.
– Нечто среднее между действительностью и символом, – сказал я. – Если это что-то может значить.
– Но разве ты не испытал очарование тайны? – повторил Франц.
– Не знаю, – ответил я, с усилием поднимаясь на ноги. – Послушай, Франц, я слишком вымотался, чтобы что-то соображать и вести подобные разговоры. Жутко хочу спать. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи, Гленн, – сказал он, когда я направлялся в спальню. И больше ничего.
Когда я уже наполовину разделся, мне пришло в голову, что такая поразительная сонливость могла быть просто защитной реакцией сознания против разрушительного проникновения в него неведомого, но даже этой мысли оказалось недостаточно, чтобы меня встряхнуть.
Я натянул пижаму и выключил свет. Сразу после этого дверь спальни Вики отворилась, и она возникла на пороге, закутанная в легкий халатик.
Я подумывал и сам к ней заглянуть, но решил, что если она уже спит, то это для нее самое лучшее и что любая попытка потревожить ее способна нарушить то хрупкое душевное равновесие, которое она обрела, оказавшись в доме.
Но теперь по выражению ее лица, по свету из ее комнаты я понял, что ни о каком подобном равновесии и речи быть не может.
И в тот же самый момент и мой защитный барьер – неестественная сонливость – исчез без следа.
Вики прикрыла за собой дверь. Мы двинулись навстречу друг другу, обнялись и замерли на месте. Потом улеглись бок о бок на кровать под широким окном, в котором поблескивали звезды.
Мы с Вики давно любовники, но тогда в наших объятиях не присутствовало ни грана страсти. Мы были просто двумя пораженными не столько страхом, сколько неким жутковатым благоговением людьми, ищущими душевного уюта и покоя в присутствии друг друга.
Не то чтобы мы могли надеяться действительно защитить или укрыть друг друга от неведомой опасности – слишком уж грозным могуществом она обладала, – хрупкое чувство покоя дарило лишь чувство, что ты не один, что найдется тот, кто разделит с тобой все, что бы ни случилось.
Мы и не пытались искать временного забытья в любовных утехах, как наверняка поступили бы перед лицом более физической угрозы – грозящее было для этого слишком сверхъестественным. Впервые тело Вики было красиво для меня в совершенно холодном, абстрактном смысле, что имеет не большее отношение к страсти, чем радужные переливы мушиного крыла на просвет, или изгиб древесного ствола, или сверкание заснеженного поля. И все же я продолжал чувствовать, что внутри этой абстрактной оболочки скрывается близкая мне душа.
Мы не сказали друг другу ни слова. Не было простых слов, чтобы выразить большинство овладевших нами мыслей, а порой казалось, что таких слов нет вообще. К тому же мы старались не производить ни малейшего звука, словно укрывшиеся в траве мышки, когда поблизости пофыркивает кот. Поскольку чувство чего-то нависшего над домом и окрестностями было чрезвычайно сильным. А теперь просочившегося и
И поверх них, переплетенное с ними – гнетущее чувство присутствия затаившейся черноты, связанной со всем космосом тончайшими черными нитями, податливо тянущимися и неспособными сдержать неумолимого ее приближения…
Я не думал про Франца, я едва ли думал о том, что случилось в тот день, хотя овладевшей мною тревоге не требовалась помощь памяти…
Мы просто лежали, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели на звезды. Минуту за минутой. Час за часом.
Временами мы, должно быть, проваливались в сон – я точно знаю, что засыпал, – хотя лучшим определением этому сну было бы забытье, поскольку он не приносил отдыха измученному телу и душе, а пробуждение было связано с кошмаром медленного осознания причины ползущего по телу ломотного холодка.
Довольно не скоро я заметил, что видны часы в дальнем углу комнаты – наверное, потому, подумал я, что у них светящийся циферблат. Стрелки показывали ровно три. Я осторожно повернул к ним голову Вики, и она кивнула в подтверждение, что тоже их видит.
