Благодаря прикосновению к Шекспиру Роберт Деннис перестал быть совсем уж напористым и вздорным гомиком (если, конечно, был гомиком), во вспышках холодной ярости, что бывают у Гертруды Грейнджер, стало просматриваться царственное притворство, и даже в грязных маленьких интрижках Фрэнсиса Фарли Скотта, пожалуй, появилось больше доброты и меньше оскорбительной насмешливости.
Иногда мне кажется, что благородное спокойствие и не слишком выраженная, но несомненная способность смеяться над собой, присущие британцам, – заслуга Уильяма Шекспира, который некогда ходил по этой земле.
Так вот, Гатри Бойд очень неплохо выступал в первые недели, против всяческих ожиданий, так что мы немного перевели дух и перестали принюхиваться к его дыханию. Брута он играл искусно, Кента – весьма недурно (ему идеально подходила роль грубовато-добродушного правдоруба), но особым успехом пользовался его Призрак в «Гамлете». Полагаю, дело в том, что он много лет гнил заживо, погрузившись в алкоголизм, и знал все об одиночестве, немощи и отчаянии. Он нашел применение своему опыту – возможно, неосознанно – в этой небольшой роли.
Гатри действительно выглядел очень впечатляюще, даже если брать только внешнюю сторону. Основной костюм Призрака довольно прост: свободный плащ, который метет сцену, большой тусклый шлем с крошечной внутренней лампой на батарейке, отбрасывающей слабый зеленоватый свет на лицо Призрака, поверх шлема – покрывало из зеленоватой марлевки, которое зрителям кажется дымкой. Под плащом – бутафорские доспехи, но это не важно. На худой конец, он мог бы обойтись и без них, закутавшись в плащ.
Ожидающий своего выхода Призрак не включает лампу в шлеме, из опасения, что его заметят зрители, сидящие с краю, а ныне, из суеверия или следуя правилу, о котором я вам говорил, к тому же не опускает покрывало из марлевки – до последней секунды. Но когда эту роль играл Гатри Бойд, правила еще не существовало, и я живо помню, как он стоял в кулисах, ожидая своего выхода: громоздкая загадочная фигура, в которой было столько же нематериального и сверхъестественного, сколько в раскидистой семифутовой елке, закутанной в серую мешковину. Однако затем Гатри Бойд включал крошечную лампу, плавно, бесшумно выходил на сцену, и от его гулкого отстраненного голоса, полного муки, мороз бежал по коже даже за кулисами, точно мы слушали слова, принесенные ледяными ветрами из-за черной бездонной пропасти, разделяющей мир живых и мир мертвых.
В любом случае Гатри был превосходным Призраком, и неплохо или даже хорошо играл другие свои роли… в первые трезвые недели. Он выглядел довольно энергичным. Казалось, возвращение вдохнуло в Гатри новые силы, хотя порой его взгляд на мгновение становился пустым и мертвым: старый пьянчуга выглядывал, недоумевая, что это за утомительная чушь – трезвая жизнь. Больше всего Гатри ждал поездки в Вулвертон, хотя до нее оставалось еще два месяца. Дело в том, что его дети – которые, разумеется, уже обзавелись собственными семьями – жили и работали в Вулвертоне, и я уверен, что он возлагал большие надежды на трехдневное пребывание там. Он хотел лично доказать, что изменился, рассчитывая на примирение и так далее.
Но затем он впервые вышел в «Отелло». (Босс, хоть и был звездой, всегда играл Яго – не менее важную роль, правда не заглавную.) Конечно, Гатри был уже староват для Отелло, к тому же его здоровье никуда не годилось – алкоголизм подорвал жизненные силы, и он с трудом вынес бесконечные репетиции и первые восемь представлений после многих лет, проведенных вдали от театра. Но каким-то чудом в нем пробудился былой вулкан, и он сыграл превосходно. На следующее утро Гатри превозносили во всех газетах, а один критик даже поставил его выше Босса.
Это стало последней соломинкой. Гатри не справился с триумфом. На следующий вечер – вновь ставили «Отелло» – он был пьян как сапожник. Он вспомнил большинство реплик – хотя Боссу пришлось подсказывать каждую шестую уголком рта, – но при этом шатался и покачивался, хватал своей ручищей за плечи всех, с кем говорил на сцене, чтобы не упасть, и вспомнил о своей искусственной челюсти только к третьему акту, а до того нес невнятицу. И наконец, он со всей серьезностью душил Гертруду Грейнджер в последней сцене, пока эта крепко сбитая Дездемона не врезала ему коленом в живот, незаметно для зрителей; затем он вонзил бутафорский кинжал себе в грудь и подбросил его. Падая, тот сделал два медленных оборота и вошел по самую рукоятку в ткань и мягкое дерево пола не далее чем в трех футах от Моники, которая играла жену Яго, Эмилию, и к этому моменту лежала мертвая, убитая злодеем-мужем. Она могла бы умереть по-настоящему, если бы кинжал немного отклонился.
