Поскольку третье представление «Отелло» было назначено на следующий вечер, Боссу пришлось заменить Гатри на Фрэнсиса Фарли Скотта, которому неплохо (то есть неплохо для Ф. Ф.) удалось скрыть радость от получения назад своей законной роли. Ф. Ф., неизменно шикарный мавр с похотливым взглядом, прекрасно справился без единой репетиции, и один критик, попавший на первое и третье представления, поразился нашему умению жонглировать крупными ролями, полагая, будто мы просто хотели продемонстрировать свою виртуозность.
Разумеется, Босс вынес Гатри строгое предупреждение и отвел его к врачу, который без всяких подсказок напугал пациента до полусмерти разговорами о вреде выпивки для сердца. На этом все могло бы закончиться, но два дня спустя мы давали «Юлия Цезаря», и Гатри решил не довольствоваться мастерским исполнением, а реабилитировать себя и выдать по-настоящему впечатляющую игру. Поэтому он ревел, стонал и пучил глаза, как делал, полагаю, в свои лучшие австралийские дни. На его самодовольное лицо между сценами было страшно смотреть. По правде говоря, он играл не так уж и ужасно, но все критики ополчились на него, и один из них заявил: «Гатри Бойд играл Брута – пучок голосовых связок, завернутый в тогу».
После этого на Гатри можно было ставить крест. Он был слегка подшофе с утра до вечера, а зачастую и не слегка. Боссу пришлось снять его и с роли Брута (также заменив на Ф. Ф.), но он не был бы Боссом, если бы вышвырнул его. Он дал Гатри пару небольших ролей – Монтано и Прорицателя – в «Отелло» и «Цезаре», оставив за ним все остальное. Мы с Джо Рубенсом, а порой и Реквик, должны были приглядывать за старым пьяницей и следить, чтобы он являлся в театр за полчаса до представления, по возможности не слишком надравшимся. Гатри часто играл Призрака или Дожа Венеции в обычной одежде, накинув поверх плащ или алую мантию, но все же играл. Сколько раз мы с Джо обходили половину местных баров, прежде чем отлавливали его! Порой Босс насмешливо зовет нас с Джо Рубенсом «американской частью» труппы, но все-таки он изрядно полагается на нас; я вовсе не против решать за него проблемы и всегда рад ему услужить.
Это как будто противоречит моим словам о том, что мы дошли до точки, когда пьесы играются гладко и актеров одолевает скука. Но именно так все и было. В театральной труппе всегда что-нибудь не слава богу, и это совершенно нормально; так самоанцы считают, что вечеринка удалась, только если кто-нибудь разбил тарелку, пролил напиток или пощупал не ту женщину.
Кроме того, избавившись от ролей Отелло и Брута, Гатри справлялся с задачей вполне неплохо. Играть небольшие роли и даже изображать Кента он мог сносно в любом состоянии. Короля Дункана, например, и Дожа из «Купца» легко представлять в пьяном виде: по бокам всегда стоят слуги, которые могут вести актера, если он шатается, и даже поддерживать его. Чем не эффектный драматичный штрих, подчеркивающий старческую немощь!
Гатри, неведомо как, все так же превосходно играл Призрака, и критики порой лестно о нем отзывались. По правде говоря, Сибил Джеймсон уверяла, что в нетрезвом виде он делает это лучше; возможно, так и было. Гатри продолжал толковать о трехдневной поездке в Вулвертон, но теперь в его словах ощущалось мрачное предчувствие, а не только предвкушение встречи и отцовская гордость.
Наконец эти три дня настали. Мы прибыли в Вулвертон вечером; в этот день представления не было. К изумлению большинства из нас, прежде всего Гатри, сын и дочь встретили отца на станции со своими супругами, всеми детьми, множеством свойственников и огромной толпой друзей. При виде его они разразились приветственными криками, такими слаженными, что я огляделся в поисках духового оркестра.
Позже я узнал, что Сибил Джеймсон, знавшая их, посылала им все статьи с лестными отзывами о Гатри; им не терпелось поскорее помириться и открыто хвастать родством со знаменитостью.
Увидев лица детей и внуков и осознав, что приветствия адресованы ему, старина Гатри густо покраснел и просиял словно солнце. Его окружили и увлекли, как триумфатора, на праздничный вечер.
На следующий день я узнал от Сибил, которая отправилась вместе с ними, что все прошло как нельзя лучше. Гатри пил как сапожник, но превосходно владел собой, и никто, кроме нее, ничего не заметил. Приятно было посмотреть на его горячее примирение со всеми присутствующими, включая совершенно незнакомых людей! Воинственный зять Гатри разозлился, узнав, что тот не будет играть Брута в третий вечер, и заявил, что Гилберт Ашер попросту завидует таланту тестя. Все было забыто и прощено. К нему в постель даже попытались уложить старуху Сибил – решили, что они любовники. Люди склонны приписывать актерам романтические связи. Все это было очень мило и, конечно, лестно для Гатри, а в некотором роде и для Сибил. И все же я подозреваю, что ночная гулянка после двух месяцев беспробудного и почти бесконтрольного пьянства – это худшее, что можно было сделать с проспиртованным телом и натруженным сердцем старика.
