Короче, полиция приняла заявление, попросила подписать протокол и удалилась еще более торжественно и сурово; офицер Харт всячески демонстрировал, что сочувствует всей душой.
Конечно, я ни о чем таком не подозревал, когда утром стучался в дверь Марсии перед уходом на работу – вечером мы собирались с ней в кино, и я хотел удостовериться, что все в силе. Дверь открылась; к моему изумлению, в коридор вышел Мистер Забота: лысая башка блестит, взгляд пристальный и недобрый. Он сказал Марсии таким тоном, каким общаются между собой взрослые, когда знают, что дети их слышат:
– Я обязательно загляну к вам попозже. Если что-нибудь понадобится, не стесняйтесь обращаться.
Марсия величаво кивнула.
А окончательно мои смятенные чувства добила Эвелин Мэйн, в халате и с пустым стаканом в руке; она прошла мимо, нарочито отстраняясь, как от прокаженного, и одарила меня чрезвычайно неприязненным взглядом.
– Я вернусь, милочка, вот только приведу себя в порядок, – сообщила она Марсии, – и тогда никто не скажет, что вы развлекали старую лахудру.
Дверь за ней закрылась, и Марсия, к моему несказанному облегчению, задорно мне улыбнулась.
– На самом деле мы прикончили мои запасы, и она пошла налить себе из своих. По правде сказать, Джефф, у нее есть все основания напиться поутру – и шарахаться от мужчин, коли на то пошло.
Усмешка исчезла, лицо Марсии приобрело серьезное и даже слегка испуганное выражение; она кратко посвятила меня в бурные события минувшей ночи. С ее слов, Мистер Забота заглянул напомнить о назначенном на этот вечер собрании жильцов, а когда узнал о случившемся, завел обычную волынку – дескать, как ему жаль и какой он негодяй, что бессовестно все проспал, и он готов помогать – только скажите, чем именно.
Изложив печальную историю Эвелин, Марсия обеспокоенно проговорила:
– Я вот никак не могу взять в толк, Джефф, какой мужчина способен польститься на нее.
Я пожал плечами:
– Психопат какой-нибудь. Сама знаешь, всякое бывает. Ну, женщины в возрасте – они кое для кого как матери…
– Может, он просто ненавидит женщин? – задумалась вслух Марсия. – И жаждет их унизить?
Я кивнул в знак согласия.
Марсия успела все мне рассказать до возвращения Эвелин, которая приплелась обратно чуть ли не бесплотным призраком и вяло опустилась в кресло, не удостоив меня взглядом. Переодеться она не подумала, даже причесываться не стала. Стакан в ее руке теперь полнился некой темной влагой, а другая рука сжимала большую бледно-серую кожаную перчатку, причем сжимала своеобразно: брезгливо, двумя пальцами.
Марсия принялась было расспрашивать соседку, что это такое, но Эвелин вновь взялась пересказывать ночные события сухим, начисто лишенным эмоций, механическим голосом; казалось, она способна вещать бесконечно.
Ну да, эта особа мне категорически не нравилась – манерная, бесполезная и надоедливая стерва, утомившая своими суицидами, – но ее рассказ не оставил меня равнодушным. Я понял, что истово ненавижу типа, который преднамеренно довел ее до такого состояния. Понял, едва ли не впервые в жизни, каково приходится жертвам насилия и насколько на самом деле дешевы и грубы все шутки на сей счет.
Постепенно естественным образом Эвелин стала упоминать о перчатке:
– …А чтобы это сделать, ему понадобилось снять перчатку. Он тогда как раз сильно возбудился, бросил ее за диван и забыл, а я нашла, совсем недавно.
Марсия немедленно ухватилась за ее слова и воскликнула, что это важная улика и что нужно известить полицию. Она позвонила и добилась, чтобы к телефону позвали офицера Харта, и тот велел передать Эвелин Мэйн, чтобы перчатку ни в коем случае не выбрасывали и что за уликой кто-нибудь приедет.
Мне уже давно пора было выдвигаться на работу, но я сидел, пока Марсия не закончила говорить по телефону, потому что хотел все-таки определиться насчет вечернего похода в кино.
Она отговорилась – мол, слишком устала после бессонной ночи, да и на собрании жильцов надо побывать.
– Знаешь, Джефф, – сказала она, – случившееся заставило меня осознать, что я должна принять на себя толику ответственности за происходящее вокруг. Мы смеемся над ними, над нашими добрыми соседями, но ведь это живые люди со своими невзгодами.
Честно говоря, я слегка растерялся, хотя вроде бы сумел это скрыть. Дело не в том, что мне дали от ворот поворот – просто можно было вполне обойтись без всей этой чуши насчет добрых соседей (ага, вон Мистер Забота – сплошная доброта). Вдобавок Эвелин Мэйн внезапно вынырнула из своей скорбной апатии и одарила меня широкой улыбкой, когда Марсия изрекла твердое «нет».
Сам я на вечернее собрание жильцов не пошел, хотя мог бы. Вместо этого я поужинал в городе и отправился в кино; после на редкость паршивого фильма пропустил пару-тройку стаканчиков в баре, вернулся домой поздно (ни души ни в фойе, ни в лифте, ни в коридорах) и с облегчением завалился спать.
Из блаженной неги – я только-только заснул как следует – меня вырвал настойчивый стук в дверь. Я прорычал что-то неразборчивое, ответа не дождался, через силу слез с койки и, вне себя от злости, выглянул в коридор.
