Снова оставшись в одиночестве, когда все закончилось, она выждала около десяти минут, как и потребовал насильник, радуясь тому, что ее хотя бы пощадили, или жалея (кто сейчас разберет?), что не убили. Потом пошла к соседям – не ко мне, а напротив – и разбудила Марсию Эверли, продавщицу из универмага и свою почти ровесницу. Жертве насилия плеснули крепкого для успокоения нервов, затем вызвали полицию, позвонили психиатру Эвелин и социальному работнику, ее навещавшему (тот знал номер врача, лечившего Эвелин), но не смогли дозвониться до обоих. Марсия предложила позвать меня, однако Эвелин Мэйн предпочла обратиться к Мистеру Заботе, что проживал по соседству с Марсией. Мистера Заботу (иначе Лысого, его настоящего имени я знать не знал) лично я терпеть не мог, потому что он вечно строил из себя доброго самаритянина и всех подряд спрашивал, чем он может помочь (а еще в нем было шесть футов и четыре дюйма, при моем-то росте ниже среднего).
Марсия Эверли тоже очень высокая, уж для женщины-то, но с ней у меня вот почему-то все нормально. Даже более чем.
В общем, Эвелин Мэйн сказала, что я сочувствия не проявлю, зато Марсия (благослови ее Господь!) не меньше моего старалась избегать Мистера Заботу – она, как и добрая половина жильцов нашего дома, считала его полным психом.
В итоге они сошлись на том, что будить больше никого не надо, и до прибытия полиции Эвелин Мэйн сидела и пересказывала историю надругательства, снова и снова, почти машинально, а Марсия сострадательно слушала и одновременно прикидывала, кто из наших полоумных соседей лучше всего годится в насильники – на случай, если это был не посторонний, что, впрочем, казалось наиболее вероятным. Главными подозреваемыми были дородный извращенец (любитель женских нарядов и платиновый блондин) с третьего этажа, длинноволосый старый хрыч с шестого, ходивший в шапке и промышлявший, по слухам, колдовством, а также высокая и светлокудрая, смахивающая на нацистку лесбиянка с седьмого этажа (этой понадобился бы дилдо, если вообще допустить, что она вдруг окончательно слетела с катушек).
Ну да, дом у нас – еще то скопище уродов, сами видите, и с дурной славой, причем не только из-за жильцов, которых будто выпустили на время из лечебниц для душевнобольных. Нет, дом пугал и сам по себе. Несколько десятилетий назад это был отель со всей богатой и бурной внутренней жизнью, положенной таким заведениям: оравы горничных, которые пользовались бельевыми (ныне пустующими) на каждом этаже; круглые, с защелками на крышках подвальные выходы вентиляционной системы (она не работала уже невесть сколько лет); два кухонных лифта (двери накрепко заварены и закрашены). В былые дни тут были и коридорные, и оператор лифтов, и два ночных носильщика, доставлявших в номера выпивку и закуски из круглосуточно открытого ресторана.
Но все это теперь в прошлом, все без исключения; просторные холлы опустели, в них царит полумрак, по лестницам гуляет эхо, а в фойе неизменно чудится, будто ты попал в похоронное бюро, так что новые, преимущественно одинокие жильцы подозрительно смахивают на призраков, особенно когда ты сталкиваешься с кем-нибудь из них, беззвучно выплывающим из-за угла в коридоре, где не горят лампы на потолке.
Иногда мне кажется, что современный мир – семьи-то все меньше, а люди все чаще предпочитают жить в одиночестве – очень похож на наш дом.
Полиция наконец-то явилась – два суровых и дотошных парня; как рассказывала Марсия, ей понравились оба, но больше тот, что повыше и покрепче на вид. Офицер Харт – так его звали. Впервые выслушав историю Эвелин Мэйн, полицейские, опять-таки по словам Марсии, явно не поверили. Тем не менее они осмотрели комнату Эвелин, проверили пожарные лестницы, снова выслушали историю, после чего вызвали по рации женщину-врача; та прибыла удивительно быстро и сообщила, проведя надлежащий осмотр, что есть все основания говорить о недавнем сексе, доказательством чему послужат мазки с тела жертвы и с постельного белья.
Офицер Харт – я пересказываю слова Марсии – далее совершил два благородных поступка. Он разыскал социального работника, ходившего к Эвелин Мэйн, и приказал ему приехать как можно скорее. А также выяснил у него номер телефона того из сыновей старухи, который проживал в городе, позвонил по этому номеру и нагнал страха на сыночка и его дражайшую супругу – мол, вы ближайшая родня, так вас перетак, давайте займитесь-ка пострадавшей, которой изрядно досталось.
Тем временем второй коп слушал Эвелин Мэйн, излагавшую по кругу свою историю, задавал ей всякие вроде бы невинные вопросики и в конце концов вынудил признаться, что вечером она втихаря отправилась в бар неподалеку (поганое местечко, как по мне), где пропустила стаканчик (или три стаканчика) крепкого. После чего, как уверяла меня Марсия, по лицу офицера стало понятно, что он прикидывает, не сама ли Эвелин навлекла на себя неприятности – скажем, пригласила домой кого-то из бара, поразвлекалась, а потом решила придумать изнасилование. (Спросили бы меня, я бы сказал, что седовласые не в ее вкусе.)
