Рейхспротектор знал, что говорит: если бы Раш победил, ему пришлось бы об этом пожалеть. Гейдрих не любил проигрывать.
Но проклятый язык не желал успокаиваться. Раш с ужасом почувствовал, что сейчас сболтнет лишнее.
– Я должен сообщить вам кое-что о Гейдрихе, – сами сказали губы. Усилием воли Раш заставил себя добавить: – Мой фюрер.
Потом опять забормотал о выпадах, переходе в терцию, батмане и прочих фехтовальных терминах. Раш старался нести всякую чушь, держаться фехтовальной тематики.
– Так что Гейдрих? – спросил приятный голос откуда-то издалека.
– Он мертв! – заорал Раш. – Слава Богу, мертв!
Он сжал челюсти, чтобы больше ничего не говорить. Если бы только можно было задохнуться, потерять сознание, уснуть.
– Слишком сильная доза, – сказал приятный голос.
– Он и так сообщил немало.
– Ничего связного.
– Он мертв! – вновь крикнул Раш. У него перед глазами предстал госпиталь в Праге. – Целых девять дней умирал!
– Этот человек знал Гейдриха, Гиммлера, Гитлера.
– Надо будет попробовать еще раз.
Пой же, черт тебя подери, приказал себе Раш. Кажется, о самом главном он так и не проболтался. Как там начинается «Хорст Вессель»?
– "Выше знамена..."
– Полный псих.
– Они все психи.
Раш прикусил себе язык, зажал его между зубами. Больше он не сказал ни слова. Его вывезли в камеру прямо на каталке – решили не рисковать понапрасну. Раш чувствовал сквозь полузабытье, как его развязывают, снимают с каталки, кладут на пол. Когда дверь закрылась, Раш судорожно вздохнул. Все прошло как надо. Кажется, семя посажено. Если бы только быть уверенным, что он не сболтнул лишнего...
Показания были записаны на магнитофон и распечатаны. Листки положили в конверт со штампом «Сверхсекретно. Молния». Последнее слово означало, что досье предназначалось для срочной обработки. Документы поступили к комиссару Уиллсу. У Уиллса была не одна должность, а сразу несколько, в том числе он являлся сотрудником Интеллидженс сервис, ответственным за сбор информации о вражеских лидерах. Между Колвином и Уиллсом состоялся короткий и осторожный разговор по телефону, из которого комиссар узнал, что документы к нему уже отправлены. Он взял конверт и сказал:
– Садитесь, пожалуйста.
Колвин сел напротив Уиллса и терпеливо ждал, пока тот прочитает протокол допроса. Комиссар был щупл, лыс, в очках, на вид лет пятидесяти. С первого взгляда его можно было принять за скромного служащего какой-нибудь страховой конторы. Частые появления Уиллса в резиденции правительства на Даунинг-стрит не привлекали ничьего внимания. Однако Уиллс напрямую общался с премьер-министром и министром внутренних дел.
– Ваши впечатления? – сказал Уиллс, дочитав протокол.
– Он сумасшедший, – ответил Колвин.
– Мы все немного сумасшедшие. Что еще?
– Я ни в чем теперь не уверен.
– И не нужно быть уверенным. Я всего лишь спрашиваю о ваших впечатлениях. Он действительно знает всех этих людей?
– Похоже на то.
– Близко с ними знаком?
Колвин задумался.
– Вряд ли, сэр. Слишком уж громко он рявкает свое «яволь». Скорее офицер охраны, адъютант – что-то в этом роде.
– Вы думаете, он не фантазирует?
– Думаю, что нет, сэр. Я не знаю, действительно ли Гейдрих занимался фехтованием, но...
– Действительно. А ваш психиатр дал Рашу слишком большую дозу.
– Он тоже так думает.
– Черт бы его побрал. – Уиллс посмотрел Колвину в глаза. – Специалисты по новым отраслям науки всегда слишком много о себе воображают. Но ведь вам на своем веку пришлось услышать немало признаний.
– Не все они были правдивы.
– Опишите Раша.
– Мои личные впечатления?
Уиллс кивнул.
– Очень крепкий экземпляр.
– В физическом смысле?
– В физическом тоже – как дубовая доска. Но он очень крепок и духом. Мне показалось, что он сопротивляется действию наркотика.
– А психиатр с вами не согласен.
– Я ни в чем не уверен, сэр. К тому же я не психиатр. Мне кажется, что Раш полоумный, но его безумие...
– Имеет рациональный характер, хотите вы сказать? – устало улыбнулся Уиллс. – Это состояние мне хорошо знакомо. Я и сам в нем постоянно пребываю. Как вы думаете, удастся вам что-нибудь из него вытянуть?
– Сомневаюсь.
– Даже с помощью наркотиков?
– Мне кажется, он хочет только одного – умереть, – сказал Колвин.
– Продолжайте.
– Психиатр придерживается того же мнения, сэр.
– Если вы говорите это только для того, чтобы высказать свое согласие с психиатром, могли бы и не трудиться. Отчет психиатра я уже прочитал.
– Нет, я не об этом, сэр... Понимаете, после того, как он убил Стритона... Стритон – это охранник...
– Это произошло у вас на глазах?
– Да, сэр. Раш прикончил его одним ударом и просто стоял на месте. Ждал. Даже ухмылялся. Не произнес ни единого слова, но смотрел с вызовом: мол, ничего не боюсь, даже смерти. Понимаете, сэр, я участвовал в недавних боях во Фландрии. Мне случалось видеть такое выражение лица у немцев.
– Понимаю, что вы имеете в виду. Молодые прусские офицеры, да?
– Не только они, сэр.
– Но чаще всего именно они. Мне тоже случалось это видеть, и я никогда не мог этого понять. Очевидно, нечто кастовое.
