– Мамочка, что случилось? – ахнула Адар.
– Э-э-э… Ничего, бубеле. Все нормально, – ответил мистер Непов. – Какая, э-э… радость… – И в сторону, прислуге: – Мельба, пожалуйста, подложи что-нибудь бабушке под голову, книгу например, и принеси ей воды.
– Что с бабулей?
– Ничего, приступ, наверное. Адар, этот Трокмортон, он не из какого-нибудь племени?
– Не волнуйтесь, мистер Непов, я с большой симпатией отношусь к борьбе еврейского народа по всему миру. Вы слышали, верно, о «Евреях за Иисуса», можете считать меня… – Спенсер запнулся, подбирая подходящую аналогию. – Можете считать меня заирцем за сионизм.
– Спенсер, ты черный?
– Да, сэр.
– Есть такое выражение: «Если ты не часть решения, ты часть проблемы».
– Мама?
– Замечательные новости, Адар. Не волнуйся за бабулю, она оправится. Боже ж мой, в этом году у наших статистика по возвратам просто позорная! Куда смотрите, давите его!
Бабушка оправилась, но с одним условием: Спенсер должен обратиться в иудаизм. Во время последнего семестра, перед самым выпуском, Спенсер приступил к обращению. Начал он со встреч со священнослужителем местного «Гилеля» ребе Эйзенштадтом. Каждый второй четверг они изучали хитросплетения иудейской веры, заучивали отрывки и подходящие молитвы. Как-то ребе Эйзенштадт спросил Спенсера, как тот, будучи иудеем, проведет Рождество. Спенсер ответил, что пойдет в кино, как все остальные, и ребе Эйзенштадт провозгласил, что Спенсер готов стать американским иудеем. Миква, церемониальное омовение, прошло в застойном пруду в южном кампусе колледжа. Спенсер вышел из вод мокрый до нитки, покрытый водорослями, илом и листьями с прибрежных кустов. Физически он стал гораздо грязнее, но духовно очистился.
– Поздравляю, Спенсер, – с гордостью сказал ребе Эйзенштадт. – Я забыл спросить у тебя еще об одном, но не думаю, что это станет проблемой. Ты ведь обрезан, верно?
Спенсер побледнел и покачал головой. Ему немедленно вручили визитку мистера Эпстайна, моэля для экстренных случаев.
Обрезание сопровождалось всеми мрачными ужасами криминального аборта пятидесятых годов: высланные по почте инструкции, пароли и отзывы, которыми нужно было обменяться при встрече у аптеки на углу. Спенсер и Адар сели в микроавтобус, где уже находились две иудейско-гойские пары с повязками на глазах. Во время долгой запутанной поездки в секретную операционную Спенсер старался мысленно отмечать характерные звуки с улицы. На всякий пожарный.
– Сейчас вас примет моэль. – Медсестра повела Спенсера по темному коридору с жужжащими и мигающими лампами дневного света.
– Расслабьтесь, друг мой. Я мистер Эпстайн.
От мистера Эпстайна пахло джином и лаймом. К разочарованию Спенсера, он был гладко выбрит. Воображение Спенсера рисовало ему человека с восточно-европейским акцентом и густой бородой. Голой, без всяких перчаток, мозолистой рукой моэль Эпстайн потянул за пенис Спенсера, словно звонил в церковный колокол.
– Ой!
– Очень чувствительный пенис, придется использовать анестезию. – Моэль Эпстайн отвернул крайнюю плоть Спенсера и глотнул из стакана. – Небольшие скопления смегмы. Сестра Лейси, новокаин.
Он ввел иглу в головку спенсерова члена, и последнее, что Спенсер почувствовал, – прикосновение фломастера, которым Эпстайн рисовал замысловатую линию вокруг, как он сказал, «воротника».
Перед тем как Спенсер вслепую вскарабкался в микроавтобус, чтобы ехать обратно, он почувствовал на своей голове руку Эпстайна.
– Погоди, сынок, тебе же нужно имя. Отныне ты будешь зваться еврейским именем Ицхак.
Спенсер расстроился. Он надеялся на короткое, клевое трехбуквенное имя вроде Ари, Зев, Сет. Он не видел ни одного Сета, который не был бы крут.
Следующие две недели Адар обращалась со Спенсером как с раненым ветераном войны, который наконец вернулся домой. Она готовила, пела и дразнила его, доводя до болезненных эрекций. Как-то вечером она нарисовала темные очки на белых повязках, прикрывавших головку его пениса, и игриво называла Спенсера «Ицхак, невидимый пенис». В день торжественного открытия она размотала бинты… Вместо радостного возгласа и короткой фелляции по поводу появления на свет преображенного пениса Адар зажала рот в сдавленном крике и убежала из спальни в слезах. Спенсер осмотрел свой новый член. Тот был изуродован, словно побывал в неисправной карандашной точилке. Спенсер попытался смахнуть перекрученные участки зарубцевавшейся кожи – безуспешно.
– Дорогая, не волнуйся, он просто не до конца зажил, вот и все.
Несмотря на новый уровень плотского наслаждения, которое доставил ей искореженный пенис Спенсера, в конце лета Адар ушла от него.
– Ты стал слишком уж еврей, – объяснила она, оставив его один на один с отказами из вузов.
