Под опергруппу Радд не пожалел целого кабинета. Тесного и углового, но все же. Окна выходили на запад и юг, так что с самого раннего утра внутри ярко, жарко и душно. Камаль распахнул окна и старательно боролся с запахом плесени и пылью. Свежий ветерок приносил с собой легкий аромат выхлопных газов и гнилой листвы, но это было даже немного приятно. В центре комнаты сдвинули четыре письменных стола, сверху они напоминали лепестки детской вертушки.
— Прости, это как, Куколка? — Йона оторвался от бумаг и взглянул на подчиненную с вызовом. Она не стала делать хорошую мину при плохой игре. Пусть лучше он узнает сейчас и от нее.
— У меня есть маленькая особенность… — Начала Мари. — В общем, у меня абсолютная память. В интернате упала с лестницы, пришла в себя неделю спустя и с тех пор ничего не забываю. Доктора говорят, что так бывает.
— Только в книжках такое читал. — Неожиданный поворот, судя по виду, оставил инспектора без аргументов.
— Я знаю четыре, могу пересказать по памяти каждую. Еще есть три монографии, один очень подробный медицинский справочник выделил целый разворот под описание подобных феноменов.
— Теперь понятно, откуда у тебя диплом с отличием. Думал, что тебе его купили, как выгодное приданое.
— Не в традициях моего отца. — Последнее Мари произнесла демонстративно холодным тоном.
— Знаю, Яни рассказывал. И у вас папаша — еще большая сволочь, чем у меня, судя по его рассказам.
— Да… мой средненький еще тот болтун был. С его умением трепаться можно писать книги, но он решил пойти в юристы.
Инспектор невольно улыбнулся. Яни, что уж говорить, ему нравился. Простой открытый парень, лишенный такой вещи, как врожденный снобизм. Такие взгляды сплошь и рядом встречались у обитателей «высоких» кварталов типа Хайгардена. Что уж греха таить, до встречи с парнишкой Йона придерживался абсолютно радикального мнения относительно верхняков — чем больше их перевешают при следующем погроме — тем лучше. Теперь инспектор был не так радикален, так что он сократил приемлемое число висельников примерно на треть.
— Ну и что он рассказывал?
— Из того, что пропустила цензура? Про Стерфорскую операцию.
— Когда мы стратегически драпали со всех ног так, что гутты нас выцелить не могли? Пример храбрости, ничего не скажешь…
— Он не писал такого. Почему вы отступили?
— У них кончились патроны, — произнес незнакомый бас, и д’Алтон обернулась на голос. В дверях стоял старик в черной сутане. Девушка взглянула мельком, но уже натренированный взгляд подметил все важные детали образа. Было ему далеко уже за шестьдесят, лицо его казалось худым и морщинистым, а жидкие седые волосы едва покрывали обтянутый кожей череп.
— Привет, Гай. — Камаль поднялся и протянул руку для приветствия. Священник пожал ее и улыбнулся.
— Простите, мадемуазель, что влез в ваш разговор, — заговорил он вкрадчивым голосом. — Понимаю, что это крайне некрасиво с моей стороны.
— Ничего страшного, отец…
— Варломо. Гай Варломо. Я из службы церковного дознания. — На последних словах у Мари невольно пробежал холодок по спине.
Если в городе существовала сила, которую боялись больше полиции, то ею точно считались церковники. Эдикт императора Карла IV от 1556 года провозглашал практически полную независимость церкви в вопросах веры, а также закрепил за ней отдельные привилегии. Церковь обзавелась таким влиянием, что даже сейчас, триста лет спустя, обладала значительными силами.
Внутри у девушки все сжалось, когда они встретились глазами. Мари знала такой взгляд — взгляд человека, который способен одним своим словом отправить другого на смерть и который это отлично понимает. Взгляд хищника. А главное в общении с хищниками — не показать страха.
Святой отец улыбнулся.
— Простите, дочь моя, вы не оставите нас с моим старым другом наедине? У меня к нему есть пара вопросов.
— Конечно.
На негнущихся ногах д’Алтон поднялась и вышла из кабинета. Как только дверь за ней закрылась, священник изменился в лице. Все его добродушие куда-то делось. Старик вытащил небольшой листок бумаги, сложенный втрое, развернул его и бросил инспектору.
— Что это? — Йона посмотрел на бумагу с подозрением.
— Анонимка.
— Анонимка?
— Ага, на тебя. Рассказать, что там?
Йона молчал. Говорить сейчас — признавать свою вину, а он виновным себя не считал. Не дожидаясь ответа, священник взял лист и, щурясь, начал читать отрывок из доноса:
— «…Находясь в явном состоянии подпития, медиатор Камаль проводил допрос покойного. После этого он выполнил обряд отпущения грехов, искажая смысл святого писания». Нравится?
— Гай…
— Что Гай? Тебе мало приключений? — старик не на шутку завелся. — Ты можешь так вести себя с Нелином за бутылкой, но не публично. Черт тебя дери, Йона.
— Да что я такого сделал?
— А… ты еще и не помнишь? «Пусть те боги, в которых ты веришь, будут милостивы к тебе». Или будешь мне вешать лапшу на уши, что такого ты ни разу не говорил.
Варломо покраснел от гнева, ноздри его раздувались, и казалось, что сейчас его хватит удар. К счастью, обошлось. Он плюхнулся на стул, который занимала Мари и строго взглянул на своего подопечного.
