Почувствовав себя немного лучше, я смог читать, лежа в постели. Прежде всего мне на глаза попались путешествия. С давних пор я люблю книги о путешествиях, но читал их мало, меня никогда не тянуло к ним так, как обычно тянет к полюбившимся книгам. Из бесед с другими я знал, что, как ни странно, путешествия почти не читаются, нечего и сравнивать их, например, с эссе. Обычно считают, что описание мест, где ты никогда не бывал, не интересно. Ведь редко автору удается написать так, чтобы незнакомые места встали перед твоими глазами. А если с тоски начнешь читать о тех местах, где ты бывал, сразу бросаются в глаза все неточности: ведь ты-то уж все хорошо знаешь! Я и сам писал нечто в таком роде, но мысль о том, что никто моих сочинений, по-видимому, не читает, лишила меня всякой уверенности.
И вот теперь, надолго прикованный к постели, я понял, что самые рьяные читатели книг о путешествиях – это, бесспорно, больные. Я прочитал Мамия Риндзо, Мацуура Такэсиро и Сугаэ Масуми, Гете, Зибольда и Свена Гэдина. Из новой японской литературы перечитал все, что было у меня дома. Непрочитанными оставались лишь географические журналы, которые я собирал многие годы. Я сложил их у изголовья и стал бесцельно перелистывать. И тут-то я понял, что большего удовольствия не придумаешь.
В одном из последних номеров меня заинтересовали впечатления некоего профессора о поездке на Сахалин. Особенно поразил мое воображение рассказ о горном коте, которого не раз пытались истребить. Сахалинского горного кота вылавливали трижды – в 1908, 1911 и 1930 годах – и решили, что он истреблен. Однако в феврале 1941 года горный кот снова появился в местечке Нода. На сей раз это был самец. Когда охотники спустили на него собак, он отбил их атаку. Изумленные охотники приготовились стрелять, но горный кот, сидя на дереве, вдруг помочился прямо на них.
Перечитав этот бесхитростный рассказ, я долго смотрел на фотографию кота, помещенную в журнале. Собственно, здесь изображалось чучело кота, пойманного в начале века, и чувствовалось, что живой кот выглядит иначе. Но и этой фотографии было достаточно, чтобы не сомневаться в свирепости и бесстрашии зверя, перед которым, как говорили, и медведь не устоит. Расстояние от головы до хвоста животного равнялось почти метру, шерсть была темно-пепельного цвета с рыжинкой, кое-где виднелись более темные круглые пятна. Шерсть была не длинной, но чувствовалось, что она густая и свалявшаяся. Рот словно растянут от уха до уха. Пучки шерсти на щеках свисали бахромкой. Усы – белые и жесткие.
Однако более всего свидетельствовали о свирепости кота его лапы. Их можно было бы назвать просто круглыми толстыми палками. Обычно у котов лапы толстые вверху, а в лодыжках – тонкие. Толстые же лодыжки – признак недостаточной быстроты в движении. Лапы горного кота были почти одинаковой толщины и вверху и внизу, причем по сравнению со всем его туловищем они казались устрашающе мощными и длинными. Однако они не только не вызывали представления о медлительности и неповоротливости, а, напротив, как бы олицетворяли собой большую силу. На таких лапах он мог передвигаться почти бесшумно. Кроме того, в этих мягких лапах скрывались крючковатые, очень острые когти, которые могли бы вцепиться даже в медвежью шкуру.
Я представил себе, как этот лютый зверь, сверкая глазами, бродит в тиши сахалинских лесов. Может быть, на всем Сахалине их осталось-то всего один-два, да и тех скоро уничтожат. Может быть, этот – последний из могикан. Вот уж поистине одиночество! Тем не менее ничего жалкого не было в его облике, никакого уныния, этого неотступного спутника одиночества. В горном коте чувствовалась надменность, это был истинный боец, никогда не утрачивающий своего престижа короля леса. И когда люди, которым подвластно все, направили на него ружья, он не дрогнул. Он не снизошел даже до того, чтобы воспользоваться своим самым страшным оружием – когтями, и не стал нападать. Он просто поднял заднюю лапу и помочился на них: это было все, чего, с его точки зрения, стоили эти люди с ружьями в руках.
Я невольно улыбнулся. Этот горный кот принес мне, одинокому больному человеку, успокоение. У меня пропало чувство напряженности и внутренней тревоги. Я бы сказал даже, что испытал какое-то душевное волнение.
В той же статье рассказывалось о морских котиках, жизнь которых не имеет ничего общего с жизнью горного кота. Их существование подчинено одной цели – расти и жиреть. Они ведут кровавые бои только ради произведения потомства. Однажды в документальном фильме я видел лёжку морских котиков. У меня возникает почти тошнотворное чувство, стоит мне вспомнить, как они с шумом прыгают на своих конечностях, похожих на плавники, их завывания, напоминающие рев раненого быка. Иероглифы, составляющие слово «котик», вызывают те же представления, что и слово «гарем», и эта ассоциация тоже была мне крайне неприятна.[1]
