«Ах!», — одной грудью выдохнула толпа. Саше показалось, что зашелестели листья окружающих площадь многолетних тополей. Стало тихо-тихо, только пискнула где-то далеко потревоженная пичуга.
В небе загорелся круглый огонек. Свет его с каждой долей мгновения делался все ярче, ярче, ярче… Он был веселый, ласковый, задорный. Он летел плавно и быстро над Сашиной головой, над площадью, на городом, и город, затаив дыхание, следил за ним миллионом восторженных глаз.
Спутник пролетел. Он был теперь далеко от Приморска, где-то над новыми странами, материками, а площадь не пустела. Незнакомые запросто разговаривали между собой, чувствуя себя друзьями, самые сдержанные не стеснялись выражать свое восхищение.
Саша, все еще глядя вслед исчезнувшей красной точке, почувствовал, что его сильно трясут за плечо. Мужчина в серой шляпе сиял, переполненный радостью.
— Здорово! — кричал он, не отпуская Сашино плечо. — Вот здорово!
— Да! — искренне откликнулся Саша. — Замечательно.
— Наш! Советский! Нашими людьми сделан!
— Да, — уже другим тоном ответил Калмыков. — Да.
Сбросив с плеча чужую руку, пошел прочь…
Когда явился к Крыжову, там ждала новая неприятность. Буцан сообщил, что «Валерка», — имел в виду Комова, — требует Крыжова и что «с Валеркой неблагополучно».
Калмыков несколько раз беседовал с Валерием, симпатизировал молодому человеку. «Божественные» разговоры Валерий поддерживал охотно, задавал вопросы, интересовался. Семена веры, заброшенные в душу его иеговистскими агитаторами, вроде бы давали все более прочные ростки.
— Пусть войдет, — сказал Калмыков, выслушав сообщение Буцана.
— Может, не надо? — покривился «слуга килки».
— Чего не надо? Узнаем, в чем дело? — поддержал Калмыкова Макруша. — Мало ли…
Когда Валерий вошел, Калмыков не мог не подумать о том, каким жалким выглядит «брат». Худой, небрежно и неряшливо одетый, осунувшийся, Комов казался значительно старше своих двадцати пяти лет.
Он остановился посреди комнаты, переводя глаза с одного сектанта на другого. Встретившись с ним взглядом, Калмыков уловил в Валерии что-то новое, решительное, упорное.
Пауза тянулась долго. Крыжов, наконец, не выдержал:
— Что скажешь, брат? — пропел ханжеским голоском.
Комов тряхнул головой — вопрос вывел его из забытья. Негромко ответил:
— Ухожу от вас, брат Прохор… Совсем ухожу.
Краем глаза Калмыков увидел, как стиснул зубы Макруша. Быстро овладел собой, лицо стало безразличным. Спросил:
— Куда уходишь?
— Не знаю… К людям…
— От бога к людям, значит? — уточнил «слуга килки».
— К людям… Люди поймут, не оставят.
— Может, милку свою повстречал? — грязно ухмыльнувшись, вступил в разговор Буцан.
Валерий посмотрел на него. Во взгляде были презрение и жалость. Больше — жалости.
— Милка тут не причем. — Макруша постарался загладить гнусную выходку Буцана. — А знать интересно — почему?
— Долго рассказывать, — вздохнул Валерий. — Только не хочу я жить, как крот, в темноте, в страхе. А мир… он светлый… Я же молодой еще, у меня сил много… было.
— Мир большой, — проникновенно сказал Крыжов, — спастись-то в нем трудно. Мало кто спасется.
— Вот и получается… Вы учите только о себе, о своем спасении думать.
— Мы к тебе по-дружески, — возразил Крыжов.
— Он друзей забывать привык, — вставил Макруша.
Очевидно, Валерий давно недолюбливал его, потому что сразу озлился.
— Ты… божья щука, молчи! Из-за тебя я книги свои лучшие в печку побросал. Чехова — в печку! Бить меня за дикость надо, а ты… хвалил.
— Другие книги узнал ты, свет истинный увидел, — пел Крыжов.
— Истинный! Свет! Друзья мои по техникуму людьми стали. Трудятся, изобретают, мир видят. А я? Что познал я? Душа моя рабьей сделалась. В червяка меня превратить хотите — божьего червяка! Не выйдет, я — советский человек!
— Напрасно сердишься, — спокойно сказал Калмыков. — Гнев застилает тебе разум. Ты пришел к нам, когда нуждался в утешении, и получил его.
Комов опомнился.
— Прости, зря я раскричался… На тебя — особенно зря, я тебе только благодарен. С тобой беседуя, все понял.
— Со мной! — ахнул Саша.
— Конечно! Ты мне про библию, восшествие Христа, про армагеддон и прочее рассказывал. Понял я — байки все. Прошло время богов, человек всему хозяин… Тебе тоже советую — уходи скорее. Брось их, мы молодые, нам дорога широкая.
Саша сидел ошеломленный. Так вот как воспринимались «божественные» беседы, которым отдавал он столько энергии! Изложение «основ» и «догматов» подорвало веру! Разве истинная вера слепа?! А что он, Калмыков, знает о современной науке? Современном мире?.. Красный огонек летит среди звезд, и миллионы людей провожают его горделивыми взорами… «Я моряком стать хочу…» Кто это сказал?.. Ах, да, маленький Пашка…
— Ясно! — Макруша, не скрывая злобы, поглядел на Калмыкова. — Диспуты нам, друг любезный, ни к чему. Ты сейчас вроде не в себе. Иди домой, успокойся, обдумай. Мы еще побеседуем.
— Уйти — уйду. Беседовать мне с вами больше не о чем.
Не простившись ни с кем, Комов вышел. Минуту спустя, хлопнула калитка.
В комнате с низким потолком царило молчание.
— Выпить хочу! — вдруг хрипло произнес Буцан.