– Он ничего прямо не говорил. Всего лишь сообщил, что человек, который организовал похищение, больше не нуждается в моих… или в наших услугах. Окончательное решение будет принято в семь вечера, но он почти не сомневается, каким это решение будет. Мне кажется, ты понравилась старику Флеку, но он говорил о тебе так, словно ты уже осталась в прошлом. Очень проникновенно, с грустью.
Мари дотронулась до моей руки, посмотрела на меня с очень странным выражением и просто сказала:
– Мне страшно. Удивительно: я сейчас пытаюсь заглянуть в свое будущее, но не вижу его, и мне страшно. А тебе?
– Конечно, мне тоже страшно, – раздраженно ответил я. – А ты как думаешь?
– Я думаю, тебе не страшно. Это только слова. Я знаю, что ты не боишься, по крайней мере смерти. Не хочу сказать, что ты какой-то особенный храбрец, но, если смерть все же настигнет тебя, ты будешь слишком занят, выясняя, планируя, рассчитывая, прикидывая, пытаясь найти выход, и даже не заметишь, как это произойдет. Просто перестанешь дышать, и все. Ты и сейчас стараешься придумать, как выбраться, и уверен, что у тебя все получится. Для тебя смерть в таких обстоятельствах, когда есть хотя бы один миллионный шанс выжить, – это страшное оскорбление. – Она смущенно улыбнулась и продолжила: – Полковник Рейн много о тебе рассказывал. Он говорил, что, если положение становится совсем отчаянным и надежды нет, людям свойственно смиряться с неизбежным, но ты не такой. И не потому, что видишь в этом нечто дурное, – ты просто не умеешь сдаваться. Он сказал, что ты единственный, кого он мог бы бояться. Что даже если тебя посадят на электрический стул и палач опустит рубильник, ты до самого конца будешь думать, как освободиться.
Она рассеянно теребила пуговицу на моей рубашке, пока та не повисла на нитке, но я ничего не сказал. Одна пуговица ничего не значила этой ночью. Мари подняла глаза и снова улыбнулась, вероятно, чтобы ее следующие слова прозвучали не так обидно.
– Я думаю, ты очень самонадеянный. Полностью уверенный в себе. Но когда-нибудь ты окажешься в ситуации, где твоя вера в себя ни капли тебе не поможет.
– Помяни мои слова, – ехидно сказал я. – Ты забыла добавить: «Помяни мои слова».
Люк открылся, улыбка исчезла с лица Мари, и она отвернулась. Вошел темнокожий юноша с Фиджи, который принес суп, какое-то тушеное мясо и кофе. Он молча спустился и оставил поднос.
Я взглянул на Мари:
– Правда, в этом есть нечто зловещее?
– Ты о чем? – холодно спросила она.
– Я о нашем приятеле-фиджийце. Сегодня утром он улыбался до ушей, а вечером появился с видом хирурга, который пришел сообщить, что у него неудачно соскользнул скальпель.
– И что?
– Видишь ли, – терпеливо начал объяснять я, – не приятно шутить, петь и танцевать, когда ты приносишь последнюю трапезу осужденному на казнь. В приличных тюрьмах такое поведение не одобрили бы.
– А, – равнодушно ответила она. – Понятно.
– Не хочешь попробовать угощение? – продолжил я. – Или сразу все выбросим?
– Даже не знаю, – с сомнением протянула Мари. – Я уже сутки ничего не ела. Все-таки попробую.
И мы правильно сделали, что попробовали. Суп оказался вполне приличным, тушеное мясо еще лучше, а кофе вообще великолепным. Повар чудесным образом исправился после своей утренней промашки, или же старого пристрелили и взяли нового. Есть над чем подумать. Я допил кофе и посмотрел на Мари:
– Надеюсь, ты умеешь плавать?
– Не очень хорошо, – нерешительно ответила она. – Немного держусь на воде.
– Если к ногам не привяжут железный лом, то не утонешь, – кивнул я. – Послушаешь, что там происходит, пока я занимаюсь одним маленьким дельцем?
– Конечно.
Кажется, она простила все мои прежние промахи.
Мы подошли к переборке, отделявшей нас от носового отсека, и я поставил друг на друга два ящика, чтобы она могла забраться на них поближе к вентиляционному люку по левому борту.
– Отсюда хорошо слышно все, о чем говорят наверху, – сказал я. – Особенно в радиорубке или около нее. Возможно, до семи часов ты не услышишь ничего особенного. Но как знать? Боюсь, шея может немного затечь, но я освобожу тебя от этой работы, как только со всем закончу.
Я оставил ее там, вернулся к трапу, поднялся на три железные ступеньки и прикинул расстояние между верхней ступенью и крышкой люка. Затем спустился и стал рыться в металлических ящиках, которые стояли в углу у правого борта, нашел талреп[7], хорошо подходивший для моих целей, пару деревянных реек и спрятал все это за ящиками.
Потом вернулся на платформу с деревянными ящиками, где мы провели прошлую ночь, отодвинул в сторону две незакрепленные рейки, осторожно снял ящики с компасами и биноклями, отставил их в сторону, потом достал ящик со спасательными жилетами и вытряхнул его содержимое.
