– И ни жеста великодушия к поверженному врагу? – решительно спросил я.
– Просите о пощаде, Кэвелл? У меня найдется немного времени для вас, для человека, который стоил мне так дорого и почти порушил все мои планы.
Он шагнул вперед, пистолетом, тем, что был у него в левой руке, ткнул мне в живот, а мушкой правого с силой и злостью провел по обеим моим щекам. Я почувствовал, как кожа порвалась на тонкие полосы, по холодным щекам побежала теплая кровь. Мэри вскрикнула и метнулась ко мне, но Хардангер схватил ее своими сильными руками и удерживал, пока она не перестала сопротивляться.
– Вы сами напросились, Кэвелл, – процедил Грегори, отходя назад.
Я кивнул и даже не потрогал лицо – ему все равно не удалось бы изуродовать его еще сильнее.
– Возьмите с собой миссис Кэвелл, – сказал я.
– Пьер! – В возгласе Мэри слышались страдание, мучительная боль и отчаяние. – Что ты говоришь!
Хардангер тихо и злобно выругался, а Шеф смотрел на меня в немом изумлении.
Грегори не шелохнулся, темные, ничего не выражающие глаза смотрели прямо мне в лицо. Потом как-то странно вскинул голову и сказал:
– Пришла моя очередь просить. Простите меня. Я не знал, что вы знаете. Надеюсь, когда подойдет моя очередь… – Он осекся и посмотрел на Мэри. – Это было бы неправильно. Прекрасное дитя. Кэвелл, я не лишен человеческих чувств, по крайней мере, когда речь идет о женщинах и детях. Возьмем, к примеру, тех двоих детей, которых я был вынужден похитить с альфрингемской фермы. Их уже освободили, и через час они будут со своими родителями. Да-да, это было бы неправильно. Идите сюда, миссис Кэвелл.
Мэри подошла ко мне и коснулась моей щеки.
– Я не понимаю, Пьер, – прошептала она и коснулась пальцами моего лица. В голосе не было упрека, только любовь, удивление и сострадание. – Что было бы неправильно?
– Пока, Мэри, – сказал я. – Доктор Грегори не любит, когда его задерживают. Скоро увидимся.
Она попыталась ответить, но Грегори взял ее за руку и повел к двери, а тем временем глухонемой Энрике с пистолетами в обеих руках не спускал с нас безумного взгляда. Затем дверь захлопнулась, громыхнул тяжелый засов, мы стояли, глядя друг на друга в белом свете оставленного на полу фонаря.
– Мерзкая, подлая сволочь, – набросился на меня Хардангер. – Какого черта…
– Закройте рот, Хардангер! – в отчаянии прошептал я. – Всем рассредоточиться! Наблюдайте за этими бойницами. За окнами. Быстро! Ради бога, живее!
Наверное, в моем голосе было что-то такое, от чего зашевелилась бы и египетская мумия. Не издав ни звука, мы всемером моментально разошлись по помещению.
– Он собирается что-то бросить в окно, – вполголоса объяснил я. – Скорее всего, ампулу с ботулиническим токсином. В любую секунду. – Я знал: на то, чтобы вынуть ее из стального футляра, уйдут считаные мгновения – Ловите ее. Нужно ее поймать. Если она разобьется о пол или о стену, мы покойники.
Едва я замолчал, как снаружи послышался шорох, на край одной из бойниц упала тень руки, и какой-то предмет, брошенный с подкруткой, влетел в помещение. С свете стоящего на полу фонаря ярко блеснуло что-то стеклянное с красной крышкой. Ампула с ботулотоксином.
Она появилась так неожиданно и ее швырнули с такой силой, что ни у кого из нас не было ни единого шанса. Вращаясь в воздухе, она пересекла помещение, врезалась точно в стык между каменной стеной и каменным полом и разбилась вдребезги.
Никогда не узнаю, что заставило меня поступить именно так, а не иначе. Не пойму, откуда взялась такая скорость реакции, – сейчас, оглядываясь назад, я могу назвать ее фантастической. Доля секунды между ударом вражеской биты и рефлекторным взмахом руки в обороне – этого времени мне хватило. Я действовал автоматически, инстинктивно, ни на миг не задумавшись… Впрочем за этим все же должно было стоять некое рассуждение, некий сиюминутный логический ход мысли, не успевший достичь уровня восприятия и трансформироваться в сознательный логический вывод, потому что я сделал единственную в мире вещь, дающую единственную зыбкую надежду выжить.
Когда ампула вращалась в воздухе и я понял, что шанса перехватить нет, мои руки потянулись к стоящей рядом на подставке бочке с сидром. Еще не утихло эхо от звона разбитого стекла в этом погруженном в гробовую тишину маленьком помещении, а я уже со всей силы обрушил бочку ровно в то место, где стекло соприкоснулось с поверхностью. Доски раскололись и разлетелись в стороны, словно они были сделаны из самой тонкой фанеры, и десять галлонов сидра с журчанием разлились по стене и полу.
– Еще сидра! – крикнул я. – Еще сидра! Лейте его на стену, разбрызгивайте в воздухе над тем местом, где упала эта чертова ампула. Только, ради бога, на расплещите сидр на себя. Быстрей! Быстрей!
– На кой ляд это надо? – спросил Хардангер, на побледневшем лице застыло непонимание, однако при этом он осторожно сливал на пол содержимое большого чана. – Как это поможет?
