Это была самая длинная и самая паршивая ночь в моей жизни. Вскоре после полуночи дождь почти прекратился, осталась только легкая изморось, продолжавшаяся почти до рассвета. Временами задремать удавалось мне, временами – Мари, но когда она забывалась сном, то становилась беспокойной, дышала часто и неглубоко, руки ее холодели, а лоб, напротив, пылал. Иногда мы оба вставали, покачиваясь и рискуя свалиться с шершавого скользкого рифа, разминали затекшие тела, но большую часть времени просто молча сидели.
Я смотрел в темноту на дождь, и все эти тягостные ночные часы в голове у меня крутились только три мысли: об острове, на котором мы очутились, о капитане Флеке и о Мари Хоупман.
О полинезийских островах я знал мало, помнил только, что коралловые рифы бывают двух типов: атоллы и барьерные рифы, отличающиеся большими размерами. Если мы оказались на атолле – полуразрушенном кольце из многочисленных и, скорее всего, необитаемых коралловых островков, то будущее рисовалось в весьма мрачных тонах. Но если этот риф находится поблизости от лагуны, омывающей большой обитаемый остров, тогда нам все-таки повезло.
Затем я стал думать о капитане Флеке. Я многое отдал бы за возможность снова встретиться с ним, хотя и не знал, к чему это может привести. Мне стало интересно, почему он всем этим занимался, кто стоял за нашим похищением и последующей попыткой ликвидировать нас. В одном я точно не сомневался: пропавших ученых и их жен вряд ли найдут. Я оказался лишним и теперь уже не узнаю, где они и как сложилась их судьба. Впрочем, в тот момент я не особенно думал о них, мне просто хотелось снова встретиться с Флеком. Какой странный человек. Грубый и безжалостный, но, я готов поклясться, не настолько дурной, каким кажется. Правда, я ничего о нем не знал. Однако теперь догадывался, почему он решил подождать и избавиться от нас только после девяти вечера. Флек наверняка знал, что шхуна будет проходить мимо коралловых рифов. И если бы нас выбросили за борт в семь вечера, то к утру наши тела прибило бы к берегу. Нас могли найти и опознать, и тогда полиция быстро узнала бы про отель «Гранд-Пасифик», а Флеку пришлось бы объясняться.
Еще я думал о Мари Хоупман. Но не как о человеке, а как о проблеме. Мрачные предчувствия, владевшие ее разумом, мало что значили сами по себе, однако они служили симптомом кое-чего другого. И теперь я уже не сомневался, чего именно. Она была больна, не душевно, а физически: череда нелегких перелетов из Англии в Суву, затем ночь на борту шхуны, а теперь еще и тут. Добавим к этому серьезный недосып и недоедание и в довершение всего сильное физическое изнурение – все это понизило сопротивляемость ее организма и сделало уязвимым перед чем угодно, начиная от лихорадки и простуды и заканчивая старым добрым гриппом. После вылета из Лондона она могла подхватить любую инфекцию. Мне не хотелось даже думать, каким может быть исход, если она проведет еще одни сутки в мокрой одежде на обдуваемом всеми ветрами рифе. Или даже половину суток.
Иногда мои глаза так уставали от попыток рассмотреть что-либо в темноте через пелену дождя, что у меня начиналось нечто вроде легких галлюцинаций. Я вдруг видел вдали расплывающиеся от дождя огни. Но это еще полбеды. Когда мне показалось, что я слышу голоса, я решительно зажмурился и попытался заставить себя уснуть. Правда, заснуть, когда ты сидишь сгорбившись на канистре из-под воды, задачка не из легких. Но где-то за час до рассвета мне все-таки это удалось.
Проснулся я от обжигающего солнца, палившего прямо в спину. До меня донеслись голоса, и на этот раз они мне не послышались. Когда же я открыл глаза, то взору предстало самое замечательное зрелище.
Мари пошевелилась, пробуждаясь ото сна, и я стащил с нас одеяло. Мы очутились в восхитительном, ослепительном, завораживающем мире. Перед нами простиралась безмятежная, купающаяся в солнечных лучах панорама невероятной красоты, при виде которой прошедшая ночь казалась лишь мрачным кошмаром.
