Именно там, «у последней черты», Боуман и пребывал в этот момент. Он еще держался на ногах, но только благодаря исключительной силе воли и инстинкту выживания, который, впрочем, угасал довольно быстро. Выпачканное песком и кровью лицо Боумана осунулось и было перекошено от боли. Время от времени он хватался за левую половину груди, там, в ребрах, был, похоже, главный источник его мучений. Костюм Пьеро, еще недавно вполне добротный, был вымазан и помят, а две длинные прорехи на правой стороне дублета говорили о двух не слишком удачных попытках спастись от режущих ударов левого рога быка. Боуман сбился со счета, сколько раз валился он на песок арены, но хорошо запомнил три случая, когда падение было совершенно непредумышленным: два раза бык опрокидывал его наземь, задев мощным плечом, а однажды обратный взмах левого рога пришелся Боуману под левую руку и отправил его кувыркаться. И вот теперь бык снова бежал на него, исполненный решимости поскорее закончить схватку.
Боуман дернулся в сторону, пытаясь уклониться от удара, но скорость его реакции к этому времени замедлилась, и довольно сильно. К счастью, бык ошибся в своих догадках и промахнулся, но мощным левым плечом все же нанес Боуману скользящий удар, хотя для махины, весом около тонны и несущейся на тебя со скоростью тридцать миль в час, изящное слово «скользящий» едва ли применимо. От удара Боуман полетел на землю в четвертый раз. Бык не успокоился и, дрожа от злобы, попытался поддеть лежащего на рога; Боуман, еще не растерявший последних крох сознания и физических сил, принялся перекатываться туда-сюда, отчаянно пытаясь ускользнуть от тыкавшихся в песок арены рогов.
На трибунах внезапно сделалось очень тихо. Толпа уже поняла, что перед ней непревзойденный разетье и настоящий мастер пантомимы и актерской игры, однако никакая любовь к искусству не должна заставлять человека так рисковать собственной жизнью: барахтаясь на песке, этот безумный Пьеро ежесекундно чудом избегал смерти, опережая быка всего на какой-то дюйм, если не меньше, – ведь уже дважды рога быка пронзали ткань на его дублете.
Оба раза Боуман ощутил, как рог чиркает по спине, и это подстегнуло его сделать новый рывок, которому, в чем он не сомневался, предстояло стать последним. Еще с полдюжины раз он со всем доступным ему проворством уворачивался от бычьих рогов, ловя все убывающий шанс подняться с песка на ноги. Когда такая возможность наконец представилась, Боуман не упустил ее, но уже не был способен на решительные действия и просто стоял, шатко переступая вперед-назад и нетрезво покачиваясь из стороны в сторону. Вновь над ареной повисла гнетущая тишина: уже до предела разъяренный бык вконец обезумел и, забыв о былых хитростях, бросился прямо на человека. Именно в тот момент, когда, казалось бы, разетье уже не избежать участи быть наколотым на кривой бычий рог, едва державшийся на ногах Боуман отшатнулся в сторону, и этот пьяный маневр увел его от столкновения с острием рога на какую-то долю дюйма. Бык был настолько взбешен, что пробежал еще ярдов двадцать, прежде чем понял, что Боуман остался позади, и только тогда остановился.
Публика словно обезумела. В облегчении, в безмерном восхищении этим живым полубогом люди ликовали, и хлопали, и вопили, и проливали слезы от смеха. Ну что за актер, что за искусник, что за великолепный мастер этот разетье! Подобного зрелища, несомненно, не видывал еще никто. В полном изнеможении Боуман прислонился к барьеру; в нескольких футах от него, с широкой улыбкой на лице, стоял Черда. Великолепному разетье пришел конец, о чем свидетельствовало отчаяние на его лице. Боуман вымотался не только физически, но и морально. Он просто не был готов и дальше сражаться за свою жизнь, не видел в этом никакого смысла. Бык тем временем уже опускал вооруженную острыми пиками рогов голову, готовясь к новой атаке, и трибуны в очередной раз притихли, замерев: какие еще невиданные чудеса сможет показать им этот чудо-герой?
Копилка чудес у героя окончательно иссякла. Вдруг в наступившей тишине Боуман услышал нечто такое, что заставило его обернуться и обвести трибуну недоуменным взглядом. Высоко над толпой зрителей и позади нее стояла Сесиль и исступленно махала ему рукой, ничуть не смущенная неодобрительными взглядами десятков людей вокруг, недовольных тем, что девушка посмела мешать выступлению такого великолепного мастера.
– Нил! – снова выкрикнула она, почти срываясь на визг. – Нил Боуман! Сюда!
