– Вздумаешь убежать – девчонке не жить. Веришь?
Боуман верил. Но внес уточнение:
– Даже если я сегодня умру, ей все равно не жить.
– Ошибаешься. Без тебя она – никто, а Черда не ведет войну с женщинами. Зато теперь я знаю, кто ты на самом деле… Кажется, знаю… Хотя без разницы. Я выяснил, что ты познакомился с ней только вчера вечером, и не верю, чтобы человек вроде тебя делился чем-то важным с первой встречной. Профессионалы не открывают случайным людям больше необходимого – не так ли, мистер Боуман? Тем более такой красотке? Они же всегда болтают без умолку, стоит только чуток надавить. Короче, она не представляет для нас никакой угрозы. Когда мы добьемся того, чего мы хотим, и сделаем то, что задумали, – уже через два дня девчонка сможет наслаждаться свободой.
– Она знает, где тело Александра.
– Серьезно? Александра? Кто такой Александр?
– Понятно… И потом вы ее отпустите?
– Даю слово. – В искренности цыгана Боуман не усомнился. – А в обмен на мое слово ты сейчас с нами немного поборешься и постараешься выглядеть убедительно.
Боуман кивнул. Троица убийц подхватила его – ну или попыталась сделать нечто подобное, – и все четверо, шатаясь, закружили по кальехону. Пестрая толпа зрителей пребывала в прекрасном настроении; люди веселились вовсю, расслабленно болтая или хохоча над проделками клоунов на подходе к арене. Наверняка, все до единого на трибунах воображали, что великолепное представление еще не завершено и под занавес их ждет что-то невиданное. Возня шутов в кальехоне сама по себе выглядела как шутка: ни сжатых кулаков, ни ударов наотмашь, – она не могла представляться ничем иным, кроме как прелюдией еще к одному уморительно комичному номеру, исполнить который собирался парень в нелепом костюме Пьеро, безуспешно пытавшийся вырваться из объятий своих дружков. В конце концов под общие свист, смех и ободрительные крики Боуман отбился от тройки преследователей, пробежался немного вдоль кальехона и выскочил на арену. Черда побежал было за ним, даже попытался перелезть через барьер, но Сёрль и Эль Брокадор поймали и удержали его, взволнованно тыча пальцами в северную часть арены. Черда сдался и уставился туда, куда они показывали.
Не только они одни с оторопью смотрели в том направлении. Веселые вопли публики начали стихать, смех делался тише, а с лиц постепенно сползали улыбки: на смену веселью пришло недоумение, которое быстро сменилось тревогой и страхом. Боуман поспешно обернулся в ту сторону. Опасения толпы не просто были ему понятны – он полностью разделял их.
Северные ворота ториля были открыты, и у выхода на арену стоял очередной бык. Но не мелкий и легкий черный бык из Камарга, каких традиционно используют для бескровного прованского боя кур либр, а огромный лидийский боевой бык, один из тех андалузских монстров, что бьются насмерть в знаменитых испанских корридах. У него были массивные плечи, огромная голова и жуткий размах рогов. Голова была опущена, но не так низко, как в момент броска в атаку; сейчас бык готовился к схватке, скребя копытами темный песок арены. Он поочередно отводил назад одну переднюю ногу за другой, прорывая в песке глубокие желоба.
Люди на трибунах принялись с беспокойством вертеть головой, переглядываясь в неподдельном ужасе. В большинстве своем они были верными поклонниками этого спорта и понимали: то, что они сейчас видят на арене, не лезет ни в какие ворота. Сколь бы храбр или искусен ни был разетье, схватка с подобным чудовищем обрекала его на верную смерть.
Гигантский бык не спеша перемещался вперед, к центру арены, одновременно ухитряясь и дальше рыть в песке свои желоба. Огромная голова опустилась заметно ниже.
Боуман стоял без движения. Его губы были плотно сжаты, а по-прежнему настороженные глаза сузились. Двенадцать часов назад, пробираясь по скальному уступу среди разрушенных стен древней крепости, он уже познал, что такое страх, – и вот теперь познал это снова. Что не так уж и плохо, с сарказмом подумал Боуман, ведь именно страх запускает выработку в организме адреналина – катализатора, пробуждающего скрытую способность действовать решительно и молниеносно реагировать на опасность, – а при нынешнем положении дел ему понадобится весь адреналин, который он только сможет из себя выжать. Что, конечно, не мешало холодному осознанию того, что при любом раскладе жить ему осталось недолго и даже весь адреналин мира будет бессилен спасти его.
Стоя в безопасном пространстве кальехона, Черда облизывал пересохшие губы, отчасти переживая за Боумана, отчасти предвкушая его верную гибель. Внезапно, как и все на трибунах, он напрягся, вглядываясь вперед: среди окутавшей арену жуткой, как сама смерть, тишины гигантский бык ринулся в атаку.
