Такой ответ просто не оставлял маневра для продолжения разговора, поэтому они ушли, выразив надежду, что завтра мне станет легче. Свои истинные мысли эти двое оставили при себе, и к тому же они забыли уточнить, как сломанная кость может срастись за одну ночь. Секунд десять Мари смотрела им вслед, а затем прошептала:
– Он… он такой страшный, правда? Как будто явился из тьмы веков.
– Красавчиком его не назовешь. Испугалась?
– Нет, конечно.
Мари еще несколько секунд простояла неподвижно, вздохнула, повернулась и села на край моей кровати. Некоторое время она смотрела на меня, как человек, сомневающийся или пытающийся принять какое-то решение, потом положила свои холодные ладони мне на лоб, провела кончиками пальцев по волосам и, поставив ладони на подушку по обе стороны от моей головы, оперлась на них. Она улыбнулась, но ее улыбка была невеселой, а карие глаза потемнели от тревоги.
– Мне так жаль, что с тобой это случилось, – тихо проговорила она. – Очень больно, Джонни?
Она никогда не называла меня так раньше.
– Ужасно.
Я обхватил ее одной рукой за шею и притянул к себе, пока ее голова не коснулась моей подушки. Мари не сопротивлялась. Судя по всему, она еще не оправилась от потрясения, вызванного знакомством с Хьюэллом. А может, просто решила пойти на поводу у больного. Ее щека была нежной, как лепесток цветка, от нее пахло солнцем и морем. Я прижался губами к ее уху и прошептал:
– Сходи посмотри, действительно ли они ушли.
Она замерла, словно дотронулась до оголенного провода, затем быстро оттолкнулась от кровати, встала и заглянула сквозь щели в шторе.
– Они оба сейчас в гостиной у профессора, – сказала Мари тихим голосом. – Ставят на место сейф.
– Погаси свет.
Мари подошла к столику, закрутила фитиль, прикрыла ладонью стеклянный колпак и дунула. Комната погрузилась во тьму. Я быстро сел на кровати, отодрал несколько ярдов медицинского пластыря, которым они обмотали шину и лодыжку, и тихо выругался из-за того, что он сильно прилип к коже. Отложив шину в сторону, я встал и попробовал попрыгать на правой ноге. Прыгал я почти так же хорошо, как и раньше, только большой палец немного болел – он принял на себя основной вес сейфа, когда согнулась подошва. Я попрыгал еще немного – все было в порядке. Тогда я сел и начал надевать носок и ботинок.
– Что ты делаешь? – спросила Мари, и я не без сожаления констатировал, что в ее голосе больше не слышалось такого же тихого участия, как прежде.
– Решил кое-что проверить, – тихо ответил я. – Похоже, моя старая добрая нога еще немного послужит мне.
– Но кость… я думала, ты ее сломал.
– Вот такое быстрое естественное восстановление.
Я подвигал ногой в ботинке и ничего не почувствовал. Затем рассказал ей о случившемся.
– Тебе доставляет удовольствие дурачить меня?
Я уже привык к женской несправедливости и не стал обращать внимание на этот вопрос. Мари умная и должна понять свою неправоту, по крайней мере, когда немного остынет. Зачем ей нужно остывать, я не знал, но, если ее температура немного опустится, она осознает, каких весомых преимуществ я добился, убедив всех, что не смогу самостоятельно передвигаться.
Я услышал, как она легла в свою кровать и тихо сказала:
– Ты просил меня сосчитать, сколько китайцев войдет и выйдет из того длинного барака.
– И сколько же?
– Восемнадцать.
– Восемнадцать! – Я насчитал только восемь.
– Да, восемнадцать.
– Не заметила, что они несли с собой, когда выходили?
– Никто не выходил. По крайней мере, пока не стемнело.
– Так-так. Где фонарик?
– У меня под подушкой. Вот, держи.
Она отвернулась, и вскоре я услышал ее медленное ровное дыхание, но я знал, что она не спит. Я оторвал полоску от пластыря и заклеил ею стекло фонарика, оставив только маленькое отверстие посередине диаметром в четверть дюйма. Затем встал около щели в шторе, через которую был виден профессорский дом. Хьюэлл ушел к себе вскоре после одиннадцати вечера. В его доме зажегся свет и через десять минут погас.
Тогда я прошел к шкафу, куда слуга-китаец сложил нашу одежду, порылся в нем, светя себе тонким лучом фонарика, нашел серые фланелевые брюки и синюю рубашку и быстро переоделся в темноте. Полковник Рейн не одобрил бы ночную прогулку в белой одежде. После этого я вернулся к кровати Мари и тихо сказал:
– Ты ведь не спишь?
– Что тебе нужно? – В ее голосе не ощущалось ни капли теплоты.
– Мари, послушай, не будь дурочкой. Чтобы обмануть их, мне пришлось обманывать и тебя, пока они находились здесь. Неужели ты не понимаешь, какое это преимущество, если тебя считают полностью обездвиженным? Чего ты от меня ждала? Что я появлюсь в дверях, опираясь на Хьюэлла и профессора, и радостно пропою: «Не волнуйся, дорогая! Это всего лишь шутка!»?
– Нет, конечно, – сказала она после минуты молчания. – Так что ты хотел? Просто высказать мне все это?
– На самом деле нет. Дело касается твоих бровей.
– Чего?
– Бровей. Ты блондинка, а брови у тебя темные. Они настоящие? Я про цвет.
– С тобой точно все в порядке?
– Мне нужно чем-то затемнить лицо. И я подумал, может, у тебя есть тушь…
