Через пятнадцать минут пространство между облаками увеличилось в два раза, а луна по-прежнему оставалась на небе. Тогда я все-таки рискнул и двинулся дальше. При таком ярком лунном свете меня бы заметили в любом случае, даже если бы я решил вернуться. Лучше уж идти вперед. И все это время я, не переставая, бранил луну. Осыпал проклятиями, которые возмутили бы поэтов и сочинителей популярных песенок. Но они точно одобрили бы искренние извинения, которые я принес той же самой луне пару минут спустя.
Я медленно полз на ободранных локтях и коленках, держа голову всего в девяти дюймах от земли, когда увидел на расстоянии вытянутой руки нечто, также находившееся в девяти дюймах над землей. Это была проволока, натянутая над землей и закрепленная на металлических штырьках с петлями на концах. Прежде я не заметил ее, поскольку она была окрашена в черный цвет. Эта окраска и низкое расположение проволоки, собака, разгуливающая по округе, и тот факт, что на проволоке отсутствовал изолятор, – все это ясно давало понять, что через нее не идет ток, способный убить смертоносным разрядом. Это всего лишь старомодная растяжка, прикрепленная к какому-то механическому сигнальному устройству.
Двадцать минут я пролежал неподвижно, пока луна снова не скрылась за облаками, затем с трудом поднялся на одеревеневшие ноги, перешагнул через проволоку и снова лег. Теперь справа от меня оказался ощутимый подъем к склону горы, рельсы также шли на подъем, соответствуя рельефу. Я решил ползти вдоль насыпи: если луна снова выглянет из-за туч, я окажусь в тени. По крайней мере, я на это надеялся.
Так и случилось. Еще полчаса я практиковался в ползании на четвереньках, ничего больше не видя и не слыша. За это время я проникся сочувствием и уважением к тем низшим представителям царства животных, которые обречены проводить так всю свою жизнь. Наконец луна все-таки вышла. И тогда я кое-что увидел.
Менее чем в тридцати ярдах от меня стоял забор. Мне уже доводилось видеть подобные, такими не огораживают английские поля. Я видел их в Корее вокруг лагеря для военнопленных. Забор был больше шести футов в высоту, состоял из девяти рядов колючей проволоки и еще со спиралями проволоки наверху. Он возникал из непроглядной тьмы расщелины справа от меня и тянулся на юг, пересекая все пространство.
Где-то в десяти ярдах от него виднелся еще один точно такой же забор, однако мое внимание привлекла группа из трех человек за тем, вторым забором. Они стояли и о чем-то разговаривали, но так тихо, что я не мог разобрать ни слова. Один из них только что закурил сигарету. На всех были белые парусиновые брюки, панамы, гетры и пояса-патронташи, а на плечах висели винтовки. Без сомнения, передо мной были матросы Королевского флота.
К тому моменту я уже ничего не соображал. Я устал. Был измотан. Не мог сосредоточиться. Если бы у меня появилось немного времени, я, может, и нашел бы парочку убедительных объяснений, почему здесь, на этом отдаленном острове архипелага Фиджи, находятся три моряка Королевского флота. Но зачем заниматься глупостями, когда мне только и нужно, что встать и расспросить их? Я перенес вес с локтей на ладони и начал подниматься.
Кусты в трех ярдах от меня зашевелились. Испугавшись за свою жизнь, я невольно замер. Ни одна откопанная профессором древность даже вполовину не выглядела такой окаменелой, как я в тот момент. Куст медленно наклонился к соседнему кусту и зашептал настолько тихо, что я ничего не смог расслышать с расстояния в пять футов. Но они должны были слышать меня. Мое сердце стучало так громко, что отдавалось в ушах, как удары отбойного молотка. И с такой же скоростью. И даже если они не слышали меня, то точно должны были почувствовать вибрации, которые передавались земле от моего тела. Ведь я был совсем рядом, а в ту минуту меня засек бы даже сейсмограф в Суве. Но они ничего не услышали и не почувствовали. Я приник к земле с отчаянием игрока, поставившего все свое состояние на последнюю карту. Мысленно напомнил себе, что все эти рассуждения о жизненной необходимости кислорода придумали доктора. Перестал дышать. Правая рука ныла, костяшки пальцев на руке, сжимающей рукоятку ножа, блестели в лунном свете, как полированная слоновая кость. Лишь большим усилием воли я заставил себя немного ослабить хватку, но все равно за всю жизнь я ничего не держал так крепко, как рукоятку того ножа.
