Прошло семь или восемь миллиардов лет. Один за другим трое морских охранников, которые вольно относились к своим обязанностям, как и все морские охранники во всем мире, исчезли из виду. По крайней мере, мне показалось, что они исчезли, пока я не понял, что темное пятно за их спинами – это на самом деле маленький домик. Прошло несколько минут, затем до меня донесся металлический стук и шипение газовой плитки. Кусты рядом со мной опять зашевелились. Я повернул руку с ножом острием вверх. Но куст направился не в мою сторону. Он бесшумно пополз параллельно проволочной изгороди к другому кусту, находящемуся ярдах в тридцати от него, и я заметил, что тот куст слегка зашевелился. Похоже, сегодня ночью здесь собралась целая компания живых кустов. Я передумал и не стал спрашивать у караульных, что они здесь делают. Спрошу как-нибудь в другой раз. В такую ночь умные люди ложатся в постель и размышляют о разных вещах. Если мне удастся вернуться в свою постель и по дороге меня не порвут на клочки собаки и не зарежут китайцы Хьюэлла, я постараюсь все хорошенько обдумать.
Мне удалось вернуться в гостевой домик в целости и сохранности. Пришлось потратить на это полтора часа, причем половину времени я ползком преодолевал первые пятьдесят ярдов, но у меня получилось.
Где-то в пять утра я приподнял уголок шторы со стороны моря и проскользнул в дом. Мари спала, и я не видел смысла будить ее, чтобы поделиться плохими новостями. Я смыл крем для обуви в умывальнике, стоявшем в углу комнаты, и из-за усталости не стал перебинтовывать руку. Сил не осталось даже на то, чтобы обдумать случившееся. Я рухнул в постель и уснул, кажется, раньше, чем моя голова коснулась подушки. И если бы у меня была дюжина рук и каждая пульсировала от боли так же сильно, как моя левая, даже это не помешало бы мне забыться крепким сном.
Четверг, полдень – пятница, 01:30
Проснулся я уже за полдень. Была поднята только та штора, что закрывала вид на лагуну. Я видел мерцающую зеленую воду, ослепительно-белый песок, бледную пастель кораллов, а за лагуной – темные воды океана, над которыми поднималось безоблачное небо. Остальные три шторы висели на месте, поэтому никакой ветерок в комнату не проникал и под соломенной крышей было жарко и душно. Но зато меня никто не тревожил. Левая рука страшно ныла. Но я был жив. И никаких симптомов бешенства не наблюдалось.
Мари Хоупман, в белой блузке и шортах, сидела на стуле возле моей постели. Глаза ясные и отдохнувшие, на щеках румянец – от одного ее вида мне стало еще хуже. Мари улыбнулась, и я понял, что она больше не сердится на меня. А какое нежное выражение лица, намного нежнее, чем тогда, в Лондоне.
– Замечательно выглядишь. Как ты себя чувствуешь? – Оригинальный вопрос, что и говорить.
– Как огурчик. Температура нормальная. Прости, что разбудила, но через полчаса подадут ланч. Профессор велел одному из тех фиджийцев смастерить их, чтобы ты мог добраться до его дома. – Она указала на пару отлично сделанных костылей, прислоненных к стулу. – Или, если хочешь, поешь здесь. Ты, наверное, голодный, но я не стала будить тебя к завтраку.
– Я уснул часов в шесть.
– Тогда понятно.
Я готов был снять шляпу перед ее выдержкой и умением скрывать свое любопытство.
– А ты как себя чувствуешь?
– Кошмарно.
– И выглядишь так же, – честно сказала Мари. – Совсем расклеился.
– Я разваливаюсь на части. Что ты делала утром?
– Профессор мне проходу не дает. Утром мы с ним плавали, и, кажется, ему понравилось. Потом, после завтрака, прогулялись по острову, и он показал мне шахту. – Она вздрогнула с наигранно-серьезным видом. – Только шахты меня совсем не интересуют.
– И где же твой поклонник сейчас?
– Пошел искать своего пса. Они не могут его найти. Профессор так расстроился. Похоже, он очень привязан к своему питомцу.
– Ха! Питомец? Я встретил этого питомца, и он очень привязался ко мне. Такой приставучий! – Я вытащил из-под одеяла левую руку и размотал окровавленные бинты. – Так прилип, что я не мог отодрать его.
– Боже мой! – Ее глаза расширились, а теплый румянец исчез со щек. – Это… это выглядит ужасно!
Я с какой-то печальной гордостью осмотрел свою руку и убедился, что Мари совсем не преувеличивает. От плеча до локтя вся рука стала сине-черно-фиолетовой и распухла почти в полтора раза. На коже виднелись четыре или пять треугольных отметин от зубов, и кровь все еще понемногу сочилась из них. Та часть руки, которая не посинела, возможно, выглядела не лучше, просто ее покрывала толстая корка темной запекшейся крови. Словом, не самое приятное зрелище.
– Что случилось с собакой? – спросила Мари.
– Я убил ее, – ответил я, вытаскивая из-под подушки перепачканный кровью нож. – Вот этим.
– Где ты его взял? Где… Думаю, ты должен рассказать мне все с самого начала.
Я рассказал ей, быстро и тихо, пока она промывала мне рану и снова перевязывала ее. Особого удовольствия ей это не доставляло, но она хорошо справилась с задачей. Когда я закончил свой рассказ, Мари спросила:
– Что на другой стороне острова?
