Секунды две или три, хотя по ощущениям прошло гораздо больше времени, мужчина справа с недоумением смотрел в глаза умирающему, но внезапно осознал свою роковую ошибку, понял, что смерть смотрит ему прямо в лицо, и вырвался из того оцепенения, в которое вогнал его ужас. Он попытался вытащить нож, но в последних судорогах агонии его приятель мертвой хваткой вцепился в руку, сжимавшую оружие. Затем он в отчаянии обернулся ко мне, выставив вперед левую руку, не то пытаясь ударить, не то стараясь защититься от луча, которым я светил прямо в его прищуренные глаза. В эту минуту он оказался совершенно беззащитным. Я не мог терять время. Лезвие моего ножа было всего двенадцать дюймов длиной, но я со всего маха вогнал его китайцу в грудь по самую рукоятку. Он один раз кашлянул, сдавленно захрипел и растянул губы в жутковатой улыбке, обнажая крепко сжатые зубы. Лезвие моего ножа треснуло, и в руке у меня осталась только рукоятка со стальным обломком в дюйм длиной. В эту секунду оба китайца, по-прежнему державшиеся друг за друга, стали заваливаться в правую от меня сторону, пока не рухнули на известковый пол пещеры.
Я осветил фонариком их лица, но эта предосторожность оказалась излишней: было понятно, что они больше не доставят мне неприятностей. Надев сандалии, я взял упавший нож и вышел, закрыв за собой дверь. В туннеле я тут же прижался к стене, вытянул руки вдоль тела и набрал полную грудь свежего воздуха. На меня вдруг навалилась слабость, но я списал это на раненую руку и зловонный воздух в гробнице. Короткое и яростное столкновение по другую сторону двери, как ни странно, совсем на меня не повлияло. По крайней мере, я так думал, пока не почувствовал, как болят у меня мускулы щек и подбородка, и не осознал, что мои губы растянулись в улыбке, невольно подражая смертельному оскалу человека, которого я только что убил. Огромным усилием воли я все-таки сумел расслабить мышцы лица.
И вот тогда я услышал пение. Ну вот! Наконец-то слабый разум покинул Бентолла. Похоже, что потрясение от содеянного отразилось не только на мускулах моего лица. Бентолл слетел с катушек, Бентолл свихнулся, Бентолл слышит голоса. Как бы отреагировал полковник Рейн, если бы узнал, что его верный слуга окончательно спятил? Наверное, улыбнулся бы своей едва заметной улыбкой и сказал язвительным хрипловатым голосом, что слышать пение в заброшенной шахте, даже если этой шахтой заправляет самозванец-убийца и не менее опасные китайцы, вовсе не обязательно признак безумия. На что его верный слуга ответил бы, что, конечно же, нет, но если вы слышите хор англичанок, поющих «Зеленые рукава»[12], то вы точно сошли с ума.
А именно это я и услышал. Женские голоса исполняли «Зеленые рукава». И это была не запись, ведь один из голосов то и дело не попадал в ноты, а другой пытался петь вторым голосом, но без особого успеха. Англичанки пели «Зеленые рукава». Я потряс головой, но пение продолжалось. Тогда я зажал руками уши, и оно стихло, но, как только я убрал руки, пение возобновилось. Шум в голове не проходит, если заткнуть уши. Может, эти англичанки, поющие в шахте, и повредились рассудком, но я сумасшедшим точно не был. Все еще находясь в состоянии легкого транса, но старясь не издавать ни единого шороха, я оттолкнулся от двери и пошел вниз по туннелю.
Когда я повернул на девяносто градусов влево, пение внезапно стало громче. Через двадцать ярдов я разглядел слабый отсвет на левой стене туннеля напротив того места, где находился еще один резкий поворот, на этот раз направо. Я добрался до угла бесшумно, словно порхающая в воздухе снежинка, и медленно, очень осторожно выглянул из-за него, как старый ежик, который украдкой выглядывает из своей норки после зимней спячки.
Футах в двадцати от меня туннель был перекрыт вертикальными железными прутьями, расположенными на расстоянии около шести дюймов друг от друга, и в этой решетчатой стене была проделана дверь. Еще через десять футов находилась такая же решетчатая стена с дверью. Посередине между двумя дверями с потолка свисала голая лампочка, светившая прямо на маленький столик, за которым друг против друга сидели двое мужчин в форме. На столе между ними лежали деревянные бруски причудливой формы, – вероятно, они играли в какую-то игру, но я такой игры никогда не видел. Однако, судя по всему, игра требовала особой сосредоточенности, поскольку мужчины время от времени бросали раздраженные взгляды в темное пространство за второй решеткой. А пение все не стихало. Я не понимал, для чего кому-то понадобилось петь посреди ночи, пока не вспомнил, что для пленников, запертых в темной пещере, не важно, день сейчас или ночь. Но я все равно не представлял, зачем им понадобилось петь.
