– Фантастика! Абсолютная фантастика! Над нами нависла угроза нападения? Чушь! Я не верю ни слову!
– Тогда расскажите вашу версию о том, что случилось с доктором Фэрфилдом, – предложил я.
– Моя версия? – рявкнул отставной мясник. – Нет никаких версий. Уизерспун нам все рассказал: Фэрфилд регулярно навещал его, они были хорошими друзьями и как-то раз вместе отправились удить каранкса…
– Но Фэрфилд упал за борт, и его съели акулы, так? Чем выше интеллект, тем проще убедить его во всякой ерунде. Я бы скорее доверился заблудившимся в лесу детишкам, чем ученому, оказавшемуся за стенами своей лаборатории. – Дейл Карнеги, конечно, не одобрил бы эти мои слова. – Джентльмены, я могу вам все доказать, но мне придется сообщить вам неприятную новость. Ваших жен держат в плену в шахте на другой стороне острова.
Ученые посмотрели на меня, затем переглянулись и снова уставились на меня.
– Бентолл, вы с ума сошли? – Харгривс поджал губы, пристально глядя на меня сквозь толстые стекла очков.
– Если бы я сошел с ума, вам от этого было бы только лучше. Без сомнения, вы, джентльмены, считаете, что ваши жены все еще находятся в Сиднее, или Мельбурне, или каком-то другом городе. Вы, разумеется, регулярно им пишете. И регулярно получаете ответы. И конечно, храните их письма, по крайней мере некоторые из них. Я прав, джентльмены?
Мне никто не возразил.
– Но если ваши жены пишут вам из разных мест, то, по логике вещей, они должны использовать разную бумагу, разные ручки и чернила, а почтовые марки на конвертах не будут одного и того же цвета. Вы ведь ученые и уважаете логику. Я предлагаю вам сравнить эти письма и конверты. Никто не станет читать личную корреспонденцию, достаточно просто беглого взгляда, чтобы установить сходство и различие. Вы готовы принять участие в эксперименте? Или… – я взглянул на краснолицего ученого, – вы боитесь узнать правду?
Через пять минут краснолицый побелел, узнав правду. Из семи представленных конвертов три оказались от одного производителя, два от другого, а еще два – от третьего. Вполне достаточно, чтобы они не выглядели подозрительно похожими. Почтовые марки были так аккуратно вырезаны, словно их украли с почты, и все одного и того же цвета. Все семь писем были написаны двумя ручками: автоматической перьевой и шариковой. И наконец, последнее доказательство: все письма, кроме одного, были написаны на одной и той же почтовой бумаге. Здесь преступники решили, что ничем не рискуют, ведь солидные немолодые ученые редко показывают кому-то свои письма.
После того как я закончил изучение и вернул письма владельцам, они озадаченно переглянулись. Удивление на их лицах смешивалось со страхом. Теперь они мне поверили.
– Тон последних писем от моей жены показался мне странным, – медленно произнес Харгривс. – Она всегда была такой веселой, посмеивалась над моими коллегами, а теперь…
– Я тоже заметил, – пробормотал кто-то еще. – Но я списал это на…
– Можете списать это на принуждение, – жестко сказал я. – Трудно сохранять остроумие, когда к вашей голове приставлено дуло. Я не знаю, как эти письма оказывались среди вашей входящей корреспонденции, но для такого смышленого типа, как убийца Уизерспун, не составило бы труда придумать подходящий вариант. А он действительно умен. Впрочем, можно сто лет подряд подбрасывать письма в мешки с почтой, и никто ничего не заметит. Вы сильно удивитесь, лишь когда достанете их.
– Но что все это значит? – дрожащим голосом спросил Харгривс, невольно сжимая и разжимая от волнения кулаки. – Что они… что они собираются делать с нашими женами?
– Подождите минуточку, – устало сказал я. – Вы, конечно, испытали потрясение, узнав, что стало с вашими женами. Но и я пережил не меньший шок, когда увидел вас здесь. Думаю, вы и ракетная установка находитесь сейчас в относительной безопасности, но над вашими женами нависла смертельная угроза. Не стоит игнорировать очевидное: люди, которым мы противостоим, руководствуются исключительно соображениями выгоды, а не гуманистическими идеалами. Один ваш неверный шаг, и вы никогда больше не увидите своих жен. Дайте мне подумать.
Они с неохотой ушли, наверное, чтобы завершить утренний туалет, однако поначалу мои размышления были далеки от конструктивных. Я подумал о старом лисе полковнике Рейне, причем без всякой симпатии к нему. Мне казалось, что после двадцати пяти лет на службе он просто не мог допустить, чтобы его правая рука знала, что делает левая. Но, помимо этого, он умудрился необыкновенно точно оценить личность Бентолла. Хотя, конечно, личность – это очень громко сказано.
