Остается еще одно положение, претендующее на подлинность бытия, – «наглядность причины и действия». Не вникая ни в какие научные обоснования и исследования, размышления и предположения, – есть простые действия, причины которых неизвестны, а вернее, их нет; то есть возможно чисто механическое беспредметное бытие, но и в этом случае возникновение наглядной «причины» как чистой подлинности не может быть ею – уже «причина» становится моим представлением и предположением, и в конце концов «причинность» и станет тайной. Но эта тайна становится тайной тогда, когда моя мысль хочет постигнуть несуществующее непостижимое в ней бытие как подлинную причину, т. е. всякая причина есть бытие, видоизменяющее явления. Но ведь всякое явление – бытие, следов ательно, оно не может иметь многих причин, отсюда и «наглядность» причины отпадает, ровно ничего не говорит и не устанавливает подлинного бытия.
Отсюда мне кажется, что установить, «что» направляет мое сознание, невозможно, причинного истока не вскрыть, а частичное не суть все. Само сознание как подлинность в природе также не существует. Сознание, таким образом, как и бытие, – простое имя. Имя и будет подлинностью жизни общежития, сплошные условия и восприятия.
Мир общежития подобен живописному холсту, оно имеет то, чего не имеет природа, – мировая подлинность вне имени, а восприятия физические вне сознания. Чтобы создать реальный мир, общежитие дало неизвестному имя и тем сделало неизвестное реальным. Наступила условная реализация и восприятие, поддержанное представлением, но не познаваемым известным.
Так, наука дала имя неизвестному «камфара», «никель», «платина» и нашла, возможно, ближайшие причины воздействий.
Будет ли имя реальной подлинностью? Мне кажется, что нет. «Что» наука держит в своей руке, ей никогда не будет известно, как и всякому человеку, носящему имя, неизвестно, подлинно ли им называет себя, и откуда известно, что он действительно Иван.
Отсюда и возникает человеческая жизнь строящихся на условиях имен, другой реальности общежитие не может иметь (в действительности существует другая реальность, скрытая по-за сознанием). Природа не имеет имен и не может иметь ни закона, ни суда, ни преступлений. Если бы человек стал той же подлинностью, не имел бы их тоже.
Люди, сложенные на кладбищах, равны и безвредны природе, не подлежат ни суду, ни наказанию, не имеют над собой власти. Если человек, у которого нет имени, изловлен законом, – закон бессилен, не видит в нем подлинности, ему нужно известное, неизвестное ни закону, ни суду не подлежит. Для этого суд или закон будет добиваться выяснения личности, отыскивая не его как подлинность, а его имя, и это имя как условность подлежит суду закона.
Наука, как и Церковь, вновь появившемуся явлению дает имя, делает явление фактом условно или научно реальным.
Государство только в имени своих сил считает их реальными – давая имя своей армии, видит их силы реально существующими. В имени видит подлинность охраны своего закона. Но имя остается именем, подлинность – подлинностью, что остается неизвестней и может опрокинуть всю надежду, разрушив идею или закон.
Собирая имена, оно Государство стремится выяснить, свободно ли это имя, нет ли в нем заложенной чуждой идеи закона. Поэтому иногда подлинное носит чужое имя, имя пустое, в которое и вкладывается закон Государственный или иного строя, целиком рассчитыва ющий на его подлинность.
Так, мне кажется, что ни науке, ни просвещению нельзя рассчитывать на подлинность даже имени, имя может быть подложно, как и ложны все надежды и обоснования, исследования.
Наука и просвещение занимаются тем, чтобы темное сделать светлым и ясным, чтобы темный народ познал истину. Но народу всегда подкладывают истину, которая временно подложена; так подлинная истина остается скрыта.
В действительности же получается, что наука и просвещение выносят крещенное именем явление, само же явление остается темным. Светятся имена, как армейские мундиры в орденах, и только. Так же блещут начищенные буквы в книгах; так же священник, вынимающий из воды ребенка, говорит матери: «Возьми, се Иван», – и все убеждены, что именно Иван, что Иван умен и светел. Все общежитие строит всю жизнь на этом условном Иване, научно доказанном и обоснованном.
Наука и просвещение собираются освещать неизвестное, в этом вся их сущность, – но для того, чтобы неизвестное темное раз-светить, необходимо последнее разделить. Чтобы узнать, «что» лежит в сундуке (в темном), необходимо его открыть, но все темное лежит в Мировой подлинности, а Мировая подлинность не сундук. К ней нельзя подобрать ни отмычек, ни ключей, и она не яйцо, делящееся в руке хозяйки на желток-белок. Наука же не хозяйка, убежденная «наглядностью» того, что яйцо разделилось, наука нечто большее, «знающая», что вряд ли что-либо возможно разделить, – так как существует ли в Мировой подлинности единица как абсолют, нечто, выделенное от всякой связи? Отсюда усматриваю, что вряд ли возможно сделать чудо, сделать темное светлым и темное видным.
