Адмирал вышел на влажную от ночного дождя тропинку и настороженно осмотрелся. Не потому, что побаивался кого-то встретить. Просто это вошло в привычку: сказывались годы страха и подполья.
– Я изобрел свой, изысканный способ борьбы. Не оговорился, изысканный. Вот вы, рискуя жизнью, пробираетесь через кордон. С боями и диверсиями проходите тысячи километров. Много ли коммунистов вам удалось загнать на тот свет? Я имею в виду именно коммунистов, а не вступавших с вами в перестрелку солдат.
Курбатов искоса взглянул на Адмирала и не удостоил его ответом. Который, впрочем, подразумевался. Он, подполковник Курбатов, подобными подсчетами не занимается.
– Ясно, князь, ясно. А вот я, извините, подобной цифири не гнушаюсь. На моем счету их шестьдесят четыре. Таких, «наиболее преданных делу партии»… Которые и на тот свет ушли при номенклатурных должностях.
– Индивидуальный террор, – иронично констатировал фон Тирбах. – Поклонник Савинкова и компании. Мститель-одиночка. Каждый избирает свой способ борьбы. Тем более что мы, идущие по этой стране «вольными стрелками», тоже по существу террористы-одиночки. Так что… коллеги.
– На этом можно было бы и прервать наш разговор, – произнес Адмирал. Оступившись на изгибе тропинки, он поскользнулся, но вовремя успел схватиться за ветку рябины, на которой еще осталось несколько почерневших прошлогодних гроздьев. – В таком случае вы так ничего и не узнаете о тактике борьбы с коммунистами, которую я избрал… И которая, используй мы ее в широких масштабах, принесла бы нам такие успехи, каких мы не достигали ни в одном сражении с ними.
– Надеюсь, у нас еще появится возможность использовать ее.
– Вам это будет труднее. Я же числюсь у них «особо доверенным лицом». Вам не понять, что это значит: «особо доверенное лицо». С правом, так сказать, первого доноса. Но даже мои знакомцы из энкавэдэ не знают, что мои официальные доносы – лишь то, что выше ватерлинии. Есть еще анонимные доносы.
– Профессиональный стукач, – снисходительно осклабился Курбатов. – Об этом можно было сказать сразу и не столь мудрено.
– Некоторых коммунистов я убиваю сам, – не отреагировал Адмирал. – Из нагана, например. Или с помощью иных подручных средств. Но такое случается редко. Да и подобные развлечения крайне рискованны. Существует иной путь. Как говаривал их Ильич: «Мы пойдем иным путем». За каких-то неполных тридцать лет своей власти коммунисты сумели создать неподражаемую систему государственного террора. Массовые чистки в партии. Судебные процессы по делу троцкистов, зиновьевцев, военспецов и всяческих там уклонистов…
– Империя марксистско-ленинского абсурда.
– Нечто пострашнее. Неосторожный анекдот, недобрый взгляд, неуместно молвленное слово, хоть как-то выраженное недовольство своей жизнью, порядками, действиями чиновника – и вы уже «враг народа». Пулей я убил семерых. Ломом успокоил одного. Загнал в Сибирь, в лагеря, в том числе и на десять лет без права переписки – это у них так расстрел именуется – не поверите, более пятидесяти.
– Что, сами?! – изумленно усомнился Курбатов. – Доносами, составленными одной рукой?
– Почему же, имеется соратник – полуобезумевший интеллигент-марксист, из бывших политкаторжан, которому эта страна представляется огромным скопищем врагов народа, предателей и агентов международного империализма. Казалось бы, особый, клинический случай. Но лишь с точки зрения человека, чувствующего себя в этой стране гостем. Или мстителем. Ибо с точки зрения «истинно советского патриота» он вполне нормальный продукт социалистической действительности.
– Не точите душу, Адмирал.
– Короче, я шел к нему, ставил на стол бутылку и, как бы между прочим, спьяну нашептывал: «А начальничек железнодорожной станции… – гидра-гидрой. Шахтеры вон вагонов ждут не дождутся, а он их на запасных путях мурыжит. На фронт солдат везти не в чем, а у него два полуразбитых вагона месяцами в тупике буреют. А вчера, сволочь белогвардейская, проходя мимо портрета Сталина, недобро так взглянул на него и сплюнул себе под ноги…»
– Вот что значит гений от провокации, – заметил Тирбах. Но Адмирал не придал этому значения.
– Поговорю, вроде как бы сам с собой, – продолжал он, – рюмочку пропущу – и домой. А он, стервец, садится и левой рукой – он и правой почерк менял, и левой писал пошибче правой, это у него с большевистского подполья… – строчил куда надо, что так, мол, и так… Прихожу через три дня на вокзал, прошусь к начальнику на прием, а там совсем другой человек сидит, который о предшественнике своем и вспоминать не желает. Кабинет тот же, телефон тот же, портрет Сталина тот же – а человек другой. А как вам этот сабельный абордаж?
Курбатов и Тирбах брезгливо промолчали. Чувство собственного достоинства не позволяло им снисходить до морализаторства по поводу методов борьбы Адмирала. Но и согласиться с ними тоже не могли.
– Знаю, знаю, что вы думаете и обо мне, и о моих чернильных терактах.
– «Чернильный теракт», – подтвердил Курбатов. – Прекрасно сказано. Только так все это негодничество и должно называться.
