Последние километры в машине царило веселье. Катарина рассказывала, как, используя те несколько минут, которые они стояли у мотоцикла, капитан успел предложить ей позавтракать, пообедать и поужинать в трех разных местах, заявив при этом, что не женат. И что такая жена, как она, ему в самый раз.
– Итальянцы, что с них взять, – охотно поддержал ее Скорцени. – Нам с вами, немцам, их не понять.
– Но-но, среди немцев тоже немало пылких мужчин, – улыбнулась Катарина. И лишь спустя полминуты вдруг спохватилась: – А почему вы и меня причислили к немцам, доктор Рудингер? Только потому, что неплохо говорю по-немецки?
– Потому, что говорите вы на отменном немецком диалекте Южного Тироля, – улыбнулся в ответ Скорцени, впервые оглянувшись на Катарину.
– Да? Любопытно. Кто бы мог подумать. Даже не подозревала об этом, – не смогла скрыть своего огорчения Катарина. – Это… плохо? Тирольский диалект режет ухо берлинцев?
– Диалект как диалект. Мне, неотесанному австрийцу, он даже кажется изысканным.
– Очевидно, виноват учитель. Кроме того, я действительно какое-то время жила в одном из городков Южного Тироля. Этого признания вы добиваетесь от меня?
– Не только.
– Биографию пересказывать со дня рождения?
– Не хорохорьтесь, Мария-Виктория Сардони, не хорохорьтесь, – презрительно метнула в нее взглядом Фройнштаг.
– Ладно, не будем возвращаться в милое нашим сердцам детство, – избавил Скорцени Марию-Викторию от дальнейших объяснений.
– Принимается, – озорно рассмеялась Катарина.
На вилле они расстались все в том же возбужденном состоянии. Поднимаясь по лестнице, Фройнштаг и Катарина беззаботно болтали. Скорцени слышал, как Лилия предложила ей спуститься в ванную, пообещав, что прикажет дворецкому приготовить бассейн.
– Бассейн – седьмое чудо виллы Кардьяни, – согласилась Катарина.
– Жду вас внизу.
Через два часа, когда уже начало темнеть, в дверь комнаты Скорцени постучали. Это был Штубер. Он вошел с открытой бутылкой вина. Мрачный, чем-то основательно расстроенный.
– Позволите, штурмбаннфюрер?
Скорцени поднялся с кровати и, предложив Штуберу кресло, молча обулся.
– Где сейчас наши дамы, гаупштурмфюрер? – спросил он, когда с обуванием было покончено.
– В ванных комнатах. Фройнштаг допрашивает вашу спутницу.
– Следовало бы подстраховать ее.
– Кого: Фройнштаг или Сардони?
– Очевидно, обеих, – согласился Скорцени.
– Я спускался. Незаметно. Две озверевшие истерички. Это невозможно выдержать.
– Дерутся?
– Этому невозможно найти определение. На всякий случай я выставил часового. На выходе, у лестницы.
– Отдадим должное Фройнштаг. Делая это, она избавляет от излишних истерик нас, – проговорил Скорцени, подставляя бокал для вина.
– Мне приходилось видеть эсэсовок. По меньшей мере десятерых. Ни одна из них не идет ни в какое сравнение с Фройнштаг, – согласился Штубер.
– В каком смысле?
Штубер задумчиво рассматривал бокал с розоватым напитком.
– Во многих.
– В таком случае оставим эту тему, гауптштурмфюрер, – отрубил Скорцени.
– Если она неприятна для вас… – пожал плечами Штубер.
– Еще там, в Берлине, после операции «Дуб», вы прорывались ко мне на прием. Речь, надеюсь, шла не о Лилии Фройнштаг?
Штубер еще несколько мгновений рассматривал содержимое своего бокала. Ему нужно было время, чтобы достойно стерпеть щедро отвешенную пощечину.
– Разговор представлялся посерьезнее. Хотелось вместе подумать о судьбе моего батальона «Рыцари рейха». Ситуацию на Восточном фронте вы знаете.
– Считаю, что да.
– Следует решить, как лучше использовать его.
– Боитесь, что вашему батальону не найдется места на фронте? – все еще мелко мстил ему Скорцени. Впрочем, как представлялось Штуберу, месть этого человека никогда не была мелкой. – Не протолкаетесь к передовой?
– Если вы считаете, что моих парней лучше всего использовать в качестве окопных вшатников, – тогда проблемы не существует.
– Вы отлично знаете, как я отношусь к диверсионной элите, гауптштурмфюрер, – Скорцени залпом осушил свой бокал и снова наполнил его. – Только суровая реальность войны не позволяет мне спасти от передовой сотни храбрейших, прекрасно обученных коммандос.
– Понимаю…
– Вернемся к этому разговору завтра, Штубер, – прервал его Скорцени, услышав в коридоре шаги Фройнштаг. За то время, которое они провели на вилле, он уже научился отличать ее женско-плацевую походку от походок всех остальных обитателей. – Оставьте нас наедине.
– Разумеется, разумеется, – вежливо извинился Штубер, предусмотрительно забывая бутылку на столе. «Как не вовремя появилась эта Фройнштаг! Какой мог бы получиться разговор!»
Фройнштаг была одета по-мужски: в черные брюки и черный свитер. Короткие светло-рыжие волосы уже почти высохли, хотя на щеках еще были видны капельки то ли воды, то ли пота, которые Лилия почему-то не смахивала.
Обойдя Скорцени, она налила себе в бокал вина, даже не поинтересовавшись, чист ли он, одержимо опустошила его и лишь тогда, глядя в окно, сказала:
– Вы были правы, мой штурмбаннфюрер. Эта пигалица не просто жила в Южном Тироле, она и родом оттуда.
– Само по себе это еще не преступление.
