В этот раз Черчилль предложил полковнику О’Коннелу явиться с докладом к нему в кабинет. Полковник воспринял это как плохой признак. Ясно, что в своем кабинете премьер-министр и говорить с ним будет как высокопоставленное лицо. Но это эмоции. Их нельзя было принимать в расчет.
Ровно в шестнадцать О’Коннел стоял в приемной. Секретарь встретил его довольно холодно. Полковник сразу же почувствовал, что тот не был предупрежден о его визите.
– Извините, сэр, вы не значитесь среди лиц, которых господин премьер-министр имеет удовольствие принимать сегодня, – подтвердил его догадку этот привратный манекен-служака.
– Я так не думаю.
– Странно. Как я должен истолковать ваше заявление?
– Доложите господину Черчиллю, что прибыл Ирландец.
– Считаете, что этого окажется достаточно, сэр?
– От вас требуется только доложить.
Секретарь оглянулся на дверь кабинета. Он решался.
– Прошу прощения, сэр. Ирландец? Прикажете понимать это как фамилию?
– Я знал человека, фамилия которого Британец, – вежливо ответил О’Коннел. – Видимо, ему крупно не повезло в этой жизни.
– Он тоже был военным?
О’Коннел сочувственно улыбнулся: потрясающая логика общения.
– Так и будет доложено, сэр.
Черчилль сидел, навалившись грудью на стол и подперев сомкнутыми руками нос. Отчего тот казался еще более мясистым, а потому безмерным.
– Хотите сказать, полковник, что «сундук мертвеца» уже у них? – спокойно, не срывая с себя маски отрешенности, поинтересовался премьер-министр, глядя при этом не на стоящего перед ним полковника, а куда-то в сторону, скорее всего – в никуда.
– К сожалению, сэр. Тому есть подтверждение.
– Какое именно? – настороженно уставился он на полковника.
– Фотография, опубликованная немецкой газетой.
– Она при вас?
– Нет. Но я видел ее в нашем офисе, у генерала. Раздобыть ее – не составит особого труда.
– Так раздобудьте же, мистер О’Коннел, раздобудьте. Что вас останавливает?
«А ведь сейчас он смотрит на меня с тем же сочувствием, с каким я только что смотрел на его привратного манекена».
– Постараюсь.
– Ради любопытства: немцы знают о содержимом «сундука»? – Черчилль так и не предложил полковнику сесть. О’Коннел стоял перед ним навытяжку, словно провинившийся фельдфебель перед главнокомандующим.
– К сожалению, сэр. Вынужден признать.
– Об этом тоже сообщает германская пресса? – вновь поднял на него усталые глаза Черчилль. Но теперь в голосе его зазвучала уже не покровительственная великосветская ирония, а суровая тревога, откровенно приправленная обычным человеческим страхом.
– Косвенно. Указывалось, что приблизительно в течение десяти-двенадцати часов чемодан находился в руках офицеров СД. Он не поместился в самолете, который эвакуировал Муссолини с вершины горы Абруццо. Самолет был двухместный. Летело трое: пилот, Муссолини и Скорцени. Садясь в кабину, Муссолини пытался втащить и свой чемодан.
– Но ему этого не позволили, – отрешенно кивал Черчилль. – Для такого чемодана места в самолете не нашлось бы даже в том случае, если бы они втроем летели на огромной военно-транспортной машине.
– Уверен, что там, на Абруццо, они еще не подозревали, что в «сундуке мертвеца», как вы изволили выразиться, содержится нечто очень важное. Немцам и в голову не пришло, что, арестовав дуче, тайная полиция не изучила содержимое его сундука и не изъяла все, что может представлять хоть какой-то интерес.
– Вам бы такое могло прийти в голову?
– С трудом.
– А теперь письма перефотографированы, – мрачно подвел итог этого обмена мнениями Черчилль.
– Несомненно.
Премьер взглянул на него осуждающе. С какой легкостью (с каким легкомыслием!) полковник от контрразведки согласился с этим! И не похоже, чтобы ощущал какое-то угрызение профессиональной совести.
– Тем не менее до сих пор немцы не раскрыли сути этих писем. Точнее, не осознали их важности.
– Или попросту не спешат обнародовать их.
– Как думаете, почему?
– Ответ, сэр, ясен вам так же, как и мне. Пока продолжается война, СД раскрывать карты не станет. Это был бы выстрел вхолостую. Кто-то из политических деятелей неплохо отзывался о дуче, о фашизме? Ну и что? Сталин тоже не сразу признал в нем врага. Как и в Гитлере. Нет, сейчас это не вызовет нужного резонанса ни в Германии, ни за ее пределами. Особого, решающего резонанса, – уточнил О’Коннел. – Они приберегут письма. Чтобы потом превратить их в предмет торга.
– Откровенно, – недобро сверкнул взглядом Черчилль. И полковник понял, что переступил ту черту, переступать которую не имело смысла.
Вначале все это показалось Фройнштаг кошмарным сном, обычным предутренним сексуальным бредом. Но вот остатки сна начали развеиваться, и Лилия все явственнее осознавала, что и эта рука, безжалостно терзающая ее грудь; и впивающиеся в шею – с такой яростью, словно кто-то хотел разорвать ее сонную артерию и жадно припасть к ней, будто к роднику, – губы; и эта сладостная боль, неожиданно пронзившая все ее естество и постепенно возбуждавшая поугасшую было за ночь страсть греховной плоти…
…Все это – на самом деле, все происходит наяву.
