И тогда архиепископ ужаснулся еще раз. Теперь уже собственной неосмотрительности. В такой срок найти такую сумму было делом почти немыслимым. Вот только отступать уже было поздно.
Деньги он, конечно, нашел. Но и мнение об ордене христианских братьев у него в корне изменилось. Впрочем, дальше события начали развиваться по какому-то совершенно невероятному замыслу.
Ровно через три дня женщина, из-за которой архиепископ чуть было не лишился сана, через своего адвоката передала письменные извинения, покаянно сознавшись, что оговорила честнейшего человека, да к тому же сделала это, находясь в состоянии сильного душевного расстройства и, несомненно, под влиянием сатаны.
Причем письмо этой грубой, необразованной женщины, которая еще недавно способна была скорее перегрызть себе горло, чем простить Ориньяка, а тем более – выдавить из себя хотя бы два слова извинения, было составлено столь деликатно, в таких извинительных выражениях, что оно казалось вполне приемлемым для чтения и папой, и его кардиналами.
Само собой разумеется, заверенную нотариусом копию его сразу же послали в Рим. А еще через неделю женщина ушла в монастырь, где через две недели мирно скончалась от «сердечного приступа во время вечерней молитвы». Что в монашеском миру считается почти идеальной, вымоленной ангелами смертью.
Архиепископ сам отпел ее, человеколюбиво простив все грехи и прегрешения. Явные враги архиепископа тоже как-то сразу приумолкли, неожиданно оставив его в покое.
Что касается монаха Тото, «бедного, вечно молящегося монаха», то с той поры он наведывался к архиепископу лишь дважды. Но уже не в связи с этой, достойной сожаления, историей, а с удивительно мелкими просьбами: сообщить кое-какие подробности о тех или иных событиях, происходящих в Ватикане, охарактеризовать кое-кого из известных архиепископу священников, замолвить словечко о некоем согрешившем по молодости лет семинаристе.
Но даже такие просьбы возникали ненавязчиво, как бы между прочим, во время визита вежливости. При этом монах Тото никогда и словом не обмолвился ни о былых огорчениях архиепископа, ни о своей помощи.
А два дня назад он вдруг появился еще раз. Но в этот раз Тото был настроен решительно.
– Мы, монахи ордена христианских братьев, крайне обеспокоены судьбой папы римского. Его безопасностью, – как всегда, осчастливил он архиепископа своей безукоризненно белозубой, хотя и суровой, улыбкой.
– Что?! – изумленно воскликнул архиепископ. – Опасность? Папе?
– Вы сегодня же должны отправиться в Рим и добиться у него аудиенции… Повторяю: сегодня же, немедленно.
А дальше он добрых два часа инструктировал Ориньяка, как и о чем тот должен говорить с викарием Иисуса Христа Пием XII, на кого ссылаться и какими аргументами убеждать.
– И что, по-вашему, все это я так и должен говорить от имени никому не известного монаха Тото из ордена христианских братьев? – осмелел архиепископ от безысходности своего положения. – Вы в самом деле считаете, что папа римский придаст вашему предупреждению хоть какое-то значение?
– Прежде всего я уверен, что папа римский, как и вы, преподобный, вовремя поймет: монах Тото – всего лишь посох в руке Моисеевой. Тот посох, благодаря которому английская разведка попытается вывести папу и его кардиналов через нацистскую пустыню на землю обетованную. Во спасение их же душ и тел. И тел, синьор Шарден, да-да, и тел – тоже.
– Я уже убедился в этом.
– Так неужели папа римский не в состоянии прозреть настолько, чтобы понять: никто не решился бы гнать в столь далекий путь самого архиепископа Шардена, если к тому его не принудили исключительные обстоятельства. Ис-клю-чительные.
Молчание архиепископа длилось ровно столько, сколько нужно любому благовоспитанному человеку, чтобы засвидетельствовать свое понимание ситуации и уважение к человеку, жертвенно заботящемуся о Святом престоле.
– Мне не нужно объяснять, что такое в наши христоубийственные дни исключительные обстоятельства. Я готов.
Отыскать старое кладбище и нищего на нем оказалось делом несложным. Выслушав его, нищий – еще довольно крепкий седобородый старик – недоверчиво осмотрел Курбатова и сердито пробасил:
– Говоришь ты что-то не то, служивый. Слова какие-то чумные.
– Передай, что велят.
– Кому ж передать, адмирал?
– Кому велено.
– А мне велено все, что ни услышу, в энкавэдэ передавать, – насмешливо уставился на подполковника нищий. И Курбатову показалось, что хитроватые глаза его, ироничная улыбка делают нищего намного моложе, чем он предстает перед сердобольными горожанами.
– В энкавэдэ и передай, жук навозный.
– Неучтиво говоришь, адмирал, неучтиво, – смиренно укорил его нищий.
Курбатов понял, что что-то не сработало. Нищий ведет себя явно не так, как должен был бы вести. К тому же рядом с ним не оказалось мальчишки.
