— Знаешь, пока ты с ним, я спокоен за деда.
Колян посмотрел на меня искоса, испытующе. А потом сказал:
— Я всё чаще забываю что ты — засланец из другого мира.
— Я тоже, Колян. Я тоже…
В горле стоял комок.
— И есть всё-таки одна крошечная, просто малипусенькая проблемка, — я вздёрнул бровь. — За тебя я боюсь не меньше, чем за него.
Я понял, что он имеет в виду. Князь отлично себя чувствует благодаря Артефакту. Но если со мной что-нибудь случится, Артефакт вновь начнёт угасать. И Соболев — вместе с ним.
— Как только мы вернёмся в Каховку, я придумаю, как сделать так, чтобы дед ни от кого больше не зависел. Ты мне веришь?
— Ключевое слово тут "вернёмся", — мрачно сказал Колян.
Я промолчал. Не хотелось давать ложных обещаний. Честно говоря, я и сам не знаю, что будет через несколько часов.
Пока что дело вызволения Любавы из дворца казалось мне огромным чёрным мешком, набитым пустотой. У меня не было никакого плана — честно говоря, я и надеялся, что Соболев с Коляном мне помогут…
— Ты обещал мне планы дворца, — сказал я вслух. Колян похлопал меня по коленке и поднялся.
— Душ там, — он указал на узкую дверь в стене. — Стандартный комплект одежды, вместе с бельём, найдёшь в пластиковом пакете на полке. Одноразовое полотенце, всё такое. А я пока схожу за планшетом с картами.
— Спасибо, — я уже открыл дверь в тесноватую ванную. — Скажи… — Телохранитель остановился, взявшись за ручку двери. — Ведь ты меня ждал, да? И успел подготовиться.
Колян вздохнул всем телом. Покатые плечи борца приподнялись, а потом опустились. Руки бессильно повисли вдоль тела.
— Я надеялся, — наконец сказал он. — Думал: ты поможешь уговорить его уехать.
— Извини, — я поковырял пол носком ботинка. А потом вспомнил, как грустно смотрел на нас Соболев… — Просто к нему нельзя относиться как к старику, понимаешь? Нельзя держать его под стеклом. Князь Алексей — тоже буси. Мы не вправе отнимать у него его решения и его образ жизни.
Колян крякнул. А потом почесал макушку.
— У тебя ведь никогда не было родных, верно?
— Была сестра, — сказал я. — Но я не видел её много лет. С самого детства.
— Тогда ты не поймёшь, что иногда приходится принимать решения за других. Чтобы защитить.
Примерно то же самое, хоть и другими словами, сказал Набунага. Он говорил про детей…
А я подумал о Любаве.
— Ты наверное удивишься, но я понимаю, — я криво улыбнулся. — Но и ты пойми: свобода выбора — это самое ценное, что даёт нам Судьба. И это право отнимать нельзя.
— Я поклялся защищать сэмпая любой ценой, — упрямо качнул головой Колян. И вышел.
Стань своим собственным шпионом, — говорил государь Святослав. — Похоже, для некоторых людей это единственно приемлемый образ жизни.
На душ, переодевание и приведение себя в порядок у меня ушло не более восьми минут. Но когда я вновь вышел в комнату, сразу почувствовал: что-то изменилось.
Колян, мрачнее тучи, ждал меня у двери.
— Планы изменились, — сразу сказал он. — Идём, тебя хочет видеть князь.
Он вновь провёл меня сквозь заслон из солдат к лифту — не общему, а другому, в конце коридора. Приложил к панели сканера ладонь, и только потом нажал кнопку вызова.
Личный лифт князя, — понял я.
В пентхаусе Соболева наверху почти ничего не изменилось с моего прошлого посещения. Не было лишь опутанного трубками кресла, и ковёр, залитый кровью в тот достопамятный вечер, заменили на другой.
Едва открыв дверь, мы услышали звуки сирен. Они шли из динамиков большого плоского телевизора. Перед ним стоял князь, по обыкновению заложив руки за спину, и смотрел на экран.
Съёмки велись явно с дрона: я узнал Нефритовый дворец, толстую, окружающую его со всех сторон каменную стену, затем мелькнули зелёные крыши, тенистые дворики…
А потом дрон завис над площадью, на которой стеной стоял народ.
Люди стояли молча, плечом к плечу. Они ничего не делали, просто смотрели на дворец — точнее, на громадные двустворчатые ворота.
Перед ними растянулась тонкая цепочка чёрных головастых муравьёв с белыми иероглифами на груди и спине. Силы быстрого реагирования.
Солдаты держали перед собой прозрачные щиты, поверх которых в людей были направлены стволы автоматов. Не ружей с резиновыми пулями, не водомётов для разгона толп — это было боевое оружие.
— Что случилось? — успел я спросить, но тут дрон развернулся, направив камеры на ворота…
Сначала я ничего не понял. Но когда картинка стала чёткой, и получила увеличение, с губ моих сорвался стон.
На воротах висели люди. Каждый на своей верёвке, обмотанной вокруг шеи. Ноги некоторых ещё подёргивались.
Лиц не показывали, и я был за это благодарен: не хотелось лицезреть искаженные смертной мукой черты.
Но в следующий миг дрон прянул вниз, и пошли картинки крупным планом…
Я не стал закрывать глаза. Я смотрел на каждого — некоторые из них были японцами, другие — русскими. Всего — двенадцать человек.
Бесстрастная камера запечатлела последние мгновения их жизни. Выпученные глаза, в которых плещется ужас небытия. Посиневшие лица. Вываленные языки…
Потом послышались выстрелы, дрон совершил резкий нырок, и картинка пропала.
