– Кто знает, почему Лукавый считает нужным действовать именно так, а не иначе? – мягко проговорил отец Анджело. – Кто знает, почему Господь наш избрал плотника-иудея, чтобы тот умер на кресте за наши грехи? Почему он создал нашу Вселенную такой сложной? Возможно, вы и не веруете, но я знаю, что вы в поиске. Мы не можем даже надеяться когда‑нибудь понять разум Бога. Конечно, он не белобородый патриарх со Среднего Востока, восседающий на облаке. Он за пределами человеческого воображения, он – Бог. Но разве вы не понимаете очевидного? С Лукавым та же история.
Он помолчал, давая Радеку время освоиться с этим утверждением. За долгие годы изучения религий, культов и верований в разнообразных проявлениях, с различными обоснованиями существования зла, профессор никогда не слышал подобной формулировки. По коже побежали мурашки, но потом он постарался отмахнуться от слов священника как от очередного суеверия, просто более замысловатого, чем остальные.
– По-моему, странное заявление для католического священника, – заметил Виктор.
– Набожность не означает неспособности мыслить честно. Пытаться понять Бога – значит пытаться совершить невозможное, осознав в процессе, что для постижения могут быть и другие пути.
– Почему бы тогда не приписать возникновение зла Богу, а не другой, противоположной сущности? – спросил Виктор. – Разве не сказал пророк Исаия: «Я Господь, и нет иного. Я образую свет и творю тьму, делаю мир и произвожу бедствия» [26]?
– Я христианин, а не зороастриец. Я верю не в равное по силе злое божество, а скорее в созданного Богом сатану, предназначение которого мне не понять. Но при этом я допускаю, что могу ошибаться и что слияние этих двух сущностей находится за пределами моего разумения. Несмотря на некоторые звучащие в церкви утверждения, она так и не пришла к окончательному пониманию онтологии дьявола. Я верю, что без тьмы нет стремления к свету, без боли и страданий нет любви и свободной воли. Но наша задача не в том, чтобы размышлять, каким образом зло могло произойти от Бога. Она в том, чтобы сопротивляться дьяволу. – Отец Анджело поманил Виктора ближе. – Возьмите мои четки. – Когда профессор замешкался, священник добавил: – Те из нас, кто верует особенно истово – как я и тот, кто пришел ко мне с именем Ахримана на устах, – мы видим царство нематериального отчетливее прочих. Эти четки – воплощение моей веры, моей крови и духа, переплетенных с кровью и духом Спасителя.
И он очень осторожно поднял голову, снимая четки с шеи. Казалось, на это движение ушла целая жизнь, а Виктор, который всегда владел собой, но почему‑то испытывал нерешительность в присутствии отца Анджело, в оцепенении наблюдал за происходящим. Потом он наклонился, чтобы принять дар, едва не задохнувшись от зловония ран. Надев четки Радеку на шею, священник снова упал на постель, словно растратив последние капли энергии, которые у него еще оставались.
– Вы знаете, где Дарий? – спросил Виктор.
– Нет, не знаю.
– У вас есть какие‑то соображения насчет того, что он планирует?
– Он возродил ересь. – Ослабевшими пальцами священник перекрестил Виктора. – Ступай с Богом, сын мой. – Потом его руки вновь опустились на грудь, и он погрузился в тяжелый сон.
Виктор на долгое мгновение задержался у одра отца Анджело, думая о том, что все это нелепое путешествие было предпринято напрасно. Он не узнал о Дарии ничего нового, кроме того, что безумие бывшего друга простирается еще дальше, чем казалось возможным, раз тот изувечил кроткого Божьего служителя. За такое любого наказания мало, а ведь это капля в море злодеяний Гассомиана.
Радек вышел из спальни и осторожно прикрыл за собой дверь. Утром ему предстояло отправиться в Лондон, и до назначенной Дарием встречи оставалось чуть больше суток.
Подошел брат Петр, держа в руках фонарь.
– Останетесь ночевать?
– Спасибо, нет.
Монах кивнул, словно не ожидал иного ответа.
– Идемте со мной.
– Мой преследователь не показывался? – спросил Виктор.
– Нет, – покачал головой монах.
Времени на опасения у Виктора просто не было. Брат Петр провел его к железным воротам у древнего храма. Вершину горы окутывали угольно-черные тучи, лежащую внизу долину скрыла тьма.
Брат Петр вставил в замочную скважину шестидюймовый ключ, и ворота со скрипом открылись. Радек не заметил дверей, но монах провел его к левой стороне храма и остановился возле участка стены, который ничем не отличался от гладкого и неприступного гранита вокруг. Священник нажал на этот участок, и каменный блок отъехал назад.
– Здесь вы хранили гримуар, – догадался Виктор.
– Да.
