Строгий распорядок, установленный на плоту, плохо увязывался с моими внутренними «биологическими часами». Ну, теми, о которых писал умный писатель Андрей Битов. Это когда идешь по пляжу Куршской косы, слева дюны, и позади они, и впереди, и все одинаковые, как дыни «торпеды», и вот так идешь, идешь и вдруг поворачиваешь и топаешь обратно – в дом отдыха, потому что там ужин, макароны. Спрашивается, почему ты повернул именно здесь, в эту секунду, что заставило? Ответ: часы протикали – твои, биологические, которые есть в каждом. Ты им подчиняешься, ты по ним живешь.
Капитану Кривушину на все эти тонкости было плюнуть и растереть. И по большому счету в этом он был прав. Действительно, не пристало царю и богу снисходить до таких частностей, меркнущих до прозрачности перед задачей глобальной – пересечь океан в целости и здравии.
Особенно тяжело мне давалась «собачья» вахта – от полуночи до четырех часов утра. Все спят, словом переброситься не с кем, а ты бодрствуешь и тебе совершенно нечего делать. Читать при свете фонаря – глаза слипаются. Смотреть на серые в темноте гребни длинных пологих волн – слипаются еще быстрее. Да еще и укачивает, как в колыбели. Что до планшета, то в море он работал картплоттером, на другое не разменивался, и потому не мог порадовать меня ни музыкой, ни каким-нибудь фильмом.
Я бросал взгляд на дисплей с цифрами и буквами по краям и видел белую лодочку-пиктограмму – наш плот! – на темно-синем фоне, расчерченном тонкими изогнутыми линиями. Взглянул – и все, можно опять смотреть на волны и бороться со сном.
Бывали вахты, когда я даже не прикасался к штурвалу. И это при том, что авторулевым плот оборудован не был. На современных яхтах он уже давно в числе обязательных опций, но удовольствие это достаточно дорогое, а Петр Васильевич Кривушин мореплаватель не из богатых. Но даже не это главное. Авторулевому требуется много энергии, аккумуляторы же на борту «Великого Океана» были не бездонными. Подзаряжал их капитан с помощью небольшого дизеля, который заводил лишь по мере необходимости, экономя солярку.
Вместо авторулевого на плоту было ветровое подруливающее устройство, сконструированное яхтсменами-одиночниками еще в 60-х годах прошлого века. На корме плота был установлен шток с вращающимся на нем крылом площадью около метра. Тросами через блоки крыло было соединено с пером руля. Когда плот сбивался с курса, ветер заставлял крыло поворачиваться, штуртросы передавали усилие на перо руля, оно тоже поворачивалось и возвращало плот на заданный курс.
В начале нашего плавания ничего этого я, разумеется, не знал. Мне и Мари вообще предстояло многому научиться, ведь парусного опыта у нас не было ни малейшего. А ходить под парусом – это наука! Впрочем, многие считают это искусством.
Дядя Петя оказался вдумчивым педагогом, и уже к вечеру первого дня мы накрепко уяснили, чем отличаются шкоты от фалов, для чего нужен ахтерштаг, что конец на лебедку надо накладывать по часовой стрелке и что приказы капитана надо исполнять споро и без дурацких «зачем». Придет время, тебе объяснят.
Помнится, Христофор Бонифатьевич Врунгель обучал морскому делу только что нанятого матроса Фукса, в прошлом шулера, недобитого канделябрами, с помощью игральных карт, которые прикрепил к разным снастям. В нашем случае такой изобретательности не потребовалось. Нам достаточно было повторить раза три. Или пять. Так Кривушин и поступал, показав себя не только вдумчивым, но и невозмутимым учителем.
На четвертый день он доверил мне штурвал. И должен признаться, хотя это и горько, что Мари он доверил его днем раньше.
Мы уже достаточно далеко продвинулись на юг. С каждым днем ветер свежел, в порывах порой набирая немалую силу. Но штормом это нельзя было назвать даже с большой натяжкой, так, эскиз. Трассы активного судоходства тоже остались за кормой. Так что особого риска в том, чтобы доверить плот новичку, не было.
– Но ты… того, кричи, если что, – напутствовал меня кэп, отправляясь на боковую.
Выглядел дядя Петя усталым. Мало того, что на его попечении был «Великий Океан», так еще два профана на нем, которые так и норовят дернуть не за ту веревку, а еще путаются и пугаются, когда плот уваливается или приводится (это когда «от ветра» и «к ветру»).
Первую самостоятельную вахту я отстоял, хочется верить, на твердую «четверку». Как доказательство, приведу слова капитана, произнесенные им четыре часа спустя. Посвежевший, хотя и со следами-рубчиками от подушки у виска, он взглянул на экран картплоттера, потом на паруса и сказал:
– Хорошо.
Я даже зарделся от смущения и гаркнул:
И покатилось. Вахта за вахтой. Приборка, уборка. Завтрак, обед, ужин.
– Ибо жизнь яхтсмена скучна и однообразна.
Такими сентенциями, замешанными на иронии и жизненном опыте, потчевал экипаж наш доблестный шкипер.
