Главный корпус пединститута надвигался серо-зеленым исполином. Почему-то у Зигунова каждый раз, как он сюда приходил, возникала такая ассоциация. Может, из-за цветового сочетания, стойко напоминающего военную форму, может, из-за того, что сама педагогика внушала необъяснимый трепет, может, еще почему. Тем не менее майор всегда чувствовал, что не он приближается к зданию института, а оно само подходит к нему чеканным шагом, нависает, рассматривает поблескивающими окнами, будто червяка на лабораторном стеклышке.
После того как здесь начала работать Катя, неприятное ощущение немного притухло, но до конца не ушло. Вот и сейчас Петр с внутренним трепетом оглядывал внушительный фасад, поднимаясь по лестнице на крыльцо.
Владик семенил рядом, что-то недовольно бухтя себе под нос. Громких протестов он не издавал и внешне почти смирился с горькой судьбой, но продолжал еле слышно высказываться и осуждать действия бессердечного родителя.
Дело было в том, что первого урока у недовольного отпрыска сегодня не было, а были назначены внеклассные занятия по литмастерству. Направила его на них все та же пресловутая Жужа (учительница русского языка и литературы), узрев прозорливым педагогическим оком в мальчике талант к писательству и призывая отстоять честь школы в городском конкурсе сочинений (а скорее возжелав получить премию «Учитель года» за воспитание юного Пушкина). Талант, вероятнее всего, принадлежащий маме, которая угрохала несколько часов на то, чтоб у сына получилось приличное сочинение.
– Не пойду я на эту тупую внеурочку! – вопил Влад. – Если Жужа хочет быть писателем, вот пусть и пишет, нечего меня в это тянуть. На фига мне литмастерство? Я не собираюсь быть Достоевским. Пусть другого отправляет на эту олимпиаду!
