Альфред поднял руку и прижал ладонь к сердцу, а потом и вовсе соскользнул по дереву и сел, тяжело привалившись к стволу, изображая чуть не сердечный приступ. Гранд не знал, что ему делать: он не мог оставить Альфреда одного бродить по Лапре, но также он не должен был спускать глаз с маркиза Вайрона. Тем временем Альфред пересел на скамью и искоса смотрел за метаниями Гранда. Джек знал, что его план побега сработает лишь единожды, и, оценивая риски, понимал, что после этого его с большой вероятностью выгонят из Аксенсорема, однако помимо встречи с королевой Сол ему была необходима и свобода. Это была та естественная потребность, которая, оставаясь не восполненной, отравляла все жизненные соки и поднимала желчь к самому горлу. Джек не мог наслаждаться ни музыкой, ни живописью, ни природой иначе, чем в одиночестве, и все его неудачи в освоении науки Наставника, воспринимаемые как узколобость и черствость, были лишь следствием отсутствия спокойствия внутри него. Для одних след, который оставляет присутствие людей, – это короткая борозда, тянущаяся по озеру вслед за лодкой: она дрожит, пуская волны по воде, и вместе с волнами исчезает, съеденная спокойствием озерной глади; для других навязчивое, избыточное участие людей в их ежедневном быту носит накопительный эффект, точно мышьяк: оно копится, и копится, и копится, оставляя на сердце, точно на снегу, глубокие следы, которые исчезают лишь в покое метели. Сердце Джека уже было переполнено повелительным снисхождением, которым отвечали ему старшие ученики, цепкими взыскательными взглядами слуг, докладывавших каждый его шаг Наставнику, поэтому, едва он остановился, чтобы перевести дух, и осмотрелся, поняв, что остался один, Джек наконец-то смог вздохнуть полной грудью.
Он спустился обратно к пляжу и снял ботинки, зарываясь ногами в белый теплый песок. Песок на этом берегу был чистый и мягкий, он просачивался между пальцами и оставлял легкую щекотку, точно прикосновение перышка. В нем не было раковин, ракушек, панцирей – этот пляж был нелюдим, и даже морские водоросли и тина не приставали к кромке берега. Это был Королевский пляж, мимо которого королева проходила каждый день. Но день уже начал затухать, а ее все не было. Почувствовав, что пора возвращаться, Джек отряхнул ступни, надел шляпу и отправился искать своих слуг. Он поднимался по лестнице, рассеянно считая ступеньки наверх, когда его неожиданно настиг злой окрик.
– Молодой человек! Почему вы находитесь на Королевском пляже?
Джек поднял глаза. Иной человек, услышав грубую отповедь, понял бы свою ошибку, попросил прощения, не столько раскаиваясь, сколько пытаясь избежать ссоры, и, выслушав брюзжание, ушел со спокойным сердцем, но Джек, этот сумасброд, не знавший никаких запретов кроме тех, что были воздвигнуты им самим как границы собственного «я», смотрел прямым внимательным взглядом не на того, кто сделал ему замечание, а на женщину в белом, вокруг которой, будто подсолнухи, разросшиеся в заброшенном саду вокруг случайно появившейся на свет лилии, стояли возмущенные фрейлины и графы.
– Вы королева Сол? – спросил Джек и потянулся за письмом, не дожидаясь ответа. Синие глаза, глубокие и темные, как волнующееся море, точно срисованные с лица Модеста, не могли принадлежать никому другому.
– Что за тон, молодой человек! – возмутился кто-то из ее свиты. – Кто ваш наставник? Его нужно выпороть вместе с вами за такое воспи!..
Ветер сбил шляпу с наклоненной головы Джека, явив всем угольно-черные волосы. Свита королевы сомкнулась вокруг нее, словно Джек искал в своем пиджаке смертельное оружие, но он достал всего лишь белый конверт с золотой тесьмой в углу, где витиеватым почерком было выведено «Модест для Королевы-матери».
– Мое имя Джек Вайрон, – представился Джек так громко, будто пытался напугать свиту королевы. – Я имею честь называть себя другом вашего сына. Перед моим отъездом он просил передать вам это письмо.
Джек, витавший в облаках достаточно долго, чтобы все мысли о королеве стали пресными, на самом деле не ожидал многого от этой встречи. В глубине души он знал, что она не может пройти хорошо. Он был бы доволен и тем одним, что смог выполнить поручение, оказавшееся довольно-таки сложным, но то, что произошло, заставило его позабыть о терпении, которое он проявлял в отношении аксенсоремцев все время пребывания на Лапре.