Я догадывалась, что мог опрометчиво сказать Даунберн. В Алладио матушка Феофана была прозвана Черной вдовой. Еще до того, как она вышла замуж за Бурьяна, она похоронила двух мужей и трех детей, став богатой наследницей их состояний. Все эти люди умирали неловкой, странной смертью через несколько лет после свадьбы. Алладийцы говорили, что ее преследует злой рок, и она была почти изгоем, когда Бурьян объявил о своем намерении жениться на ней. Конечно, рождение Феофана целиком и полностью оправдало ее в глазах общественности, и некоторые даже подшучивали, что Бог задумал для нее одного мужчину, а она, этакая дуреха, не сразу распознала его. Но деталей ее истории никто не знал. Передаваемая сельским людом, среди которого было много обиженных, потому как нрав у Василисы Ивановны был крутой, и просто жестокосердными лжецами, история обросла злыми сплетнями, и теперь уже было поти невозможно докопаться до правды. Собрав множество домыслов и склеив их воедино, воспитанники Амбрека разносили по Долуму слух, что мать Феофана была дамой из полусвета, кокоткой, гетерой, мутой – как только ни называли таких женщин.
– Ты хочешь, чтобы я прислушался к этим гнилостным слухам? – я не понимала неожиданно проявившихся эмоций Модеста. Он всегда был привязан к Феофану каким-то неуловимым, но глубоким чувством, которое повисало в воздухе, стоило им оказаться вдвоем. Первое время мне казалось, что так проявляется его тщательно подавляемая ненависть к семье князя, лишившего его собственной, потом я начала усматривать в этом эгоистический страх остаться одному, потому что мы росли и менялись, а Модест оставался прежним: его будущее было ограничено небольшим поместьем Гринлок, которое император подарил ему на день совершеннолетия, и в этом будущем не было ни славы, ни чести.
– Гнилостным слухам? – воскликнул Модест. – Проблема вовсе не в слухах, Джек! Проблема в тебе! Ты отстраняешься от нас, отворачиваешься, всякий раз, когда должен помочь!
Должен. Должен. Должен! Всякий считал, что я ему должна. Это слово, накладывающее на человека непонятное бремя зависимости от желаний других, тяготило меня еще потому, что я чувствовала: за свою короткую жизнь я задолжала так много, что мне было вовеки не расплатиться. Я чувствовала, что должна как-то возместить Альфреду его терпение и преданность, хоть предан он был вовсе не мне, что должна повиноваться герцогу, потому что он создал для меня новую жизнь, пусть она была далека от нормальной, что должна окружающим, потому что жизнь, которой наделил меня Вайрон, была полна обязанностей перед высшей знатью, продиктованных традициями и этикетом, и перед простыми людьми, обращавшимся к этой самой знати в поисках справедливости. Я была должна всем, в то время как у меня самой не было ничего.
– Когда я тебе задолжал, Модест? – его гнев разбудил во мне ответное чувство, ничуть не менее сильное и разрушительное. – Или ты забыл, что все эти годы ты провел не отбросом, а достойным человеком только благодаря мне? Это я соскребал твое расплывшееся по задней парте «я», это я раз за разом заступался за тебя, когда тебе это было нужно, это я позволил тебе жить в этом чертовом обществе, не оглядываясь по сторонам! Это ты должен мне! И ты должен заткнуться прямо сейчас!
– Говоришь так, словно я сам ничего не стою!
Модест стоил многого. Его дружба, заслуженная тем трепетным отношением, с каким Джек рассматривал через лупу своих внимательных глаз его раненое сердце, сшивая его лоскуты, ошибаясь, вспарывая нити и на живую перешивая заново; дружба тем более дорогая, что на все усилия, затраченные на него, Модест отвечал десятикратно, что его преданность, граничившая с эгоизмом, который оберегает любящую семью от распада, была безусловной. И не было в этой дружбе ни выгоды, ни условностей, был только необъяснимый душевный порыв, возжелавший создать эти узы; так часто зрячая душа прежде разума угадывает среди сотен людей тех немногих, кто достоин внимания и дружбы.
Но в пылу гнева все мои чувства притупились, и я не могла вовремя остановиться, преследуя сладкое удовольствие в том, чтобы еще больнее задеть человека, задевшего меня.
– Так и есть! Может, в Аксенсореме ты и король, но здесь ты никто! Феофан – будущий князь Алладио, я – будущий герцог, ты…
Модест побледнел. Он почувствовал слова, которые я намеревалась сказать, и отшатнулся, как от удара.
– Ты не смеешь…
Дружба выше влюбленности, но и она, как всякая привязанность, опасна. Хорош острый меч – раны от него затянутся, но плохо то лезвие, которым оборачивается духовная близость, – всякую минуту оно занесено над твоей головой, но ты о нем не знаешь. Лишь неосторожное, в пылу ссоры сказанное слово явит тебе опасность. Удар этого клинка – предательство, которое никогда не забывается.
Я должна была остановиться, но это было выше моих сил.