Как и всегда, они разыграли три партии. Этого было достаточно, чтобы подавить скуку и не пресытиться. Игра проходила в относительной тишине: стучали кости, объявлялись числа, шуршали и щелкали по загонам шашки. Герцог был опытным игроком, и Джек не старался выиграть. Он наслаждался компанией отца и мало следил за игрой. Бездумно двигая фишки по открытым загонам, Джек проиграл первую партию, не сумев вывести из игры ни одной своей шашки. Но он, тяжело переживавший всякую неудачу, не отчаивался: поражение в игре с Вайроном никогда не было настоящим поражением. В последней партии Джеку чудам удалось выиграть.
– Тебе всегда везет в конце, – заметил герцог, собирая шашки.
– Пустое везение ничего не решает, – в тон ему ответил Джек, приятно порадованный похвалой. – Стратегия всего вернее.
– Верно, – Вайрон хлопнул себя по коленям и поднялся. – Что ж, уже поздно.
Джек поднялся за ним и убрал коробку на место.
– Скоро приедут твои братья, так что больше тебе не придется скучать здесь одному, – герцог сообщил эту новость так, будто ожидал, что Джек непременно обрадуется, и юноша действительно улыбнулся:
– Теперь мы будем скучать здесь втроем.
Но упоминание о братьях расстроило его, добавив в приятный вечер горькую каплю желчи. Джек никогда не думал о сыновьях герцога как о своих братьях. Они трое были друг другу никем и оказались связаны человеком, кому задолжали непомерно много. Симпатии друг к другу они не испытывали, и Джеку гораздо свободнее дышалось, когда другие отсутствовали.
Джек поклонился и повернулся, чтобы уйти.
– Сынок…
Юноша на мгновение застыл.
– Да?
– Спокойной ночи.
Скулы Джека потеплели, и он едва слышно ответил:
– Спокойной ночи, отец.
Джек поторопился вернуться к себе в комнату. Час был уже поздний, когда все слуги разошлись по комнатам, но были и те, кто дежурил на этажах, и встретиться с ними Джек боялся больше всего. Ему казалось, что любой праздно шатающийся по коридору человек, будь то слуга или стражник, мог спугнуть то чувство радостного возбуждения, которое, словно прилив, то накатывало, то отступало. Джек торопился донести его до комнаты, чтобы уже там как следует рассмотреть, осмыслить и выжать досуха. Это чувство, обжегшее его сердце, было прежде ему незнакомо. Он редко чувствовал себя несчастным, еще реже – счастливым. Не сильно подверженный любым другим чувствам, кроме злости и радости торжества, Джек редко испытывал эмоции искренние и зачастую игнорировал простые вещи, которые трогают людей даже не сильно чувствительных, но вот он несся по лестнице, и вспышки чего-то настолько огромного, что даже болезненного не давали ему успокоиться.
Джек проскользнул мимо Альфреда и закрыл дверь на замок. Теперь он и его радость, такая же невинная и светлая, как радость ребенка, были в безопасности. Легкая щекотка сжала легкие и уколола сердце, затапливая его мягкой теплотой. Чувство это, подобно легкому перышку, щекотало его всплывающими деталями вечера: неуверенный отцовский тон, ласковая улыбка, веселые лучики морщин в уголках глаз, нежность, словами поразившая самое его сердце, – то, которое Джек воспитал невозмутимым и холодным.
Но чувство радости быстро изнашивается. Подобно рыхлому снегу, сжатому в голых ладонях, оно тает и утекает сквозь пальцы, как бы крепко ты его ни держал. Так и Джек, со всех сторон осмотревший свое сокровище, лишился его прежде, чем был готов с ним расстаться. Оно, пришедшее извне, стало теперь воспоминанием, растворившись в нем, но не исчезнув до конца.
Джек раскрыл окно и сел на приступок, куда обычно выставляли горшки с цветами, просунув ноги между колоннами балюстрады.
Что, в сущности, такое радость? Что такое любовь? Большие, монументальные слова вроде этих, которыми люди привыкли описывать свое состояние, не слишком вдаваясь в подробности причин, его породивших, были мешком, куда складывали мириады других эмоций, рождавших конкретное чувство. В своей радости Джек нашел ликование, обожание, интерес, заботу и тоску, которая придавала общему чувству пикантность его конечности.
Ночь была свежа. Темнота остудила разгоряченный солнцем воздух, и остался лишь легкий призрак теплого ветра. По небу густой россыпью блесток сияли звезды. Они были крошечными и светились вовсе не так ярко, как об этом принято писать. Света было немного, но его хватало, чтобы окропить серебром верхушки распростертого впереди леса. На небе не было даже следа серебристого росчерка месяца, оттого оно казалось ближе, чем обычно, и сверкающую насыпь созвездий можно было бы смахнуть легким движением руки, не будь звезды прибиты так крепко. Перемигиваясь то синим, то фиолетовым, они клином уходили на север – туда, где брала начало жизнь материка и где сияла одинокая Юй И.