Еще будучи ребенком, Джек учился называть его отцом. Делал он это робко, неуверенно, то и дело вскидывая глаза и ожидая реакции. Вайрон неизменно улыбался. Но ребенок рос, росли и ожидания герцога. Заметив в Джеке ум и поразительную ловкость, Вайрону приходилось просить с него еще и еще, и где-то среди множества обязанностей, возложенных на ребенка, от их теплых отношений не осталось и следа. Герцог нередко думал, лежа в кровати и мучимый бессонницей, что он совершил большую ошибку, перевезя своих приемных детей в Монштур и понадеявшись, что это скрасит одиночество Джека. На самом деле, это все усугубило. Видя, что братья растут в других условиях, обреченный растрачивать себя на учебу и никогда – на игры, Джек стал нелюдимым и злым. Он, будучи дражайшим любимцем Вайрона, боялся быть нелюбимым и гордо отталкивал любое проявление заботы, принимая его за жалостливые крохи с герцогского стола. Эти крохи были всем, что имел герцог, и не от лакомств ломился тот стол, а от тяжелого груза вины. Потому сейчас, услышав среди многих других умных, но незначительных слов знакомое обращение, Вайрон не мог не почувствовать нежного тепла, разливающегося в груди. Когда-то давно, будто и не в этой жизни, это слово было для него приятным звуком, которым его маленькая дочь заменяла его имя. Она, раздражительно-говорливая, то и дело дергала его за руку:
– Пап, а это ворон?
– Нет, ворона.
– Пап, а почему мама с нами не пойдет?
– Ей нельзя.
– Пап, это наш новый дом? Как высоко!
– Твой. Не подходи к краю.
– Папа!
Ей не было и десяти, когда она умерла, и в той привязанности, которую герцог испытывал к Джеку, тесно переплетались любовь и вина. Любовь его была точно иссохший колодец, а вина – непригодная для питья вода, что наполнила его до краев. Боясь отравить существо, каждым поступком вызывавшее в нем нежную отцовскую гордость, Вайрон никогда не говорил о своих чувствах и никогда не жалел его.
«Разве я достоин быть для тебя отцом, Джек?» – думал герцог, смотря на своего питомца, и юноша невольно смутился, находя во взгляде Вайрона насмешку, которой в нем не было.
В чувствах порой легко запутаться, и как-то так всегда случается, что человека со стороны мы знаем лучше, чем своих родных. Вот и Джек, заметив странный болезненный блеск в глазах герцога, разозлился. Он вдруг решил, что Вайрону неприятно слышать слово "отец" из уст невольницы, и устыдился. Джек нахмурился и отвернулся в сторону, чтобы скрыть промелькнувшую на лице обиду.
– Джек, – герцог придвинулся к спинке кушетки, выпрямляясь, – не хочешь поиграть со стариком?
Вайрон кивнул на резную коробку, лежавшую на тумбе. В отличие от той, которая хранилась у него в комнате, эта стоила целое состояние. Вырезанная из темных пород дерева и украшенная золотой каймой, она неизменно притягивала взгляд. На обложке доски вместо восточной картины мелкими драгоценными камнями была выложена крупная птица, сжимавшая в клюве черную змею, которая терялась на темном фоне, и видно ее было только из-за искрящихся камней. Доску редко раскладывали, все больше используя как часть интерьера. Но не столь дорога была обложка, сколько содержимое. Игровое поле было вырезано из двух цельных брусков бокоте, – дерева дорогого и ныне утраченного – изрядную часть которых мастеру пришлось срезать ради загонов для шашек, которые были точно облиты чернильным золотом, материалом не менее редким, чем бокоте. Играли на этой доске шашками, каждую из которых венчала корона из яшмы или опала. Вайрон никогда не говорил, кем был тот богач, кто мог позволить себе такие подарки, но человек этот, по всей видимости, хорошо знал вкусы герцога.
Прежде Вайрон никогда не предлагал сыграть в нарды в его приемной, и это могло быть даже волнительно, если бы Джек с самого начала не был приучен к роскоши. Он не чувствовал к драгоценностям никакого почтения и не умел ими восхищаться ни как ценитель, ни как женщина, вычисляющая в голове стоимость и караты.
– Белые, черные? – по привычке спросил Джек, щелкая замками.
– Яшма или опал, – поправил Вайрон, выдвигая боковой ящик, где хранилась половина шашек и запасные игральные кости.
– Тогда опал, – Джек достал эбеновые шашки, поверх которых, подобно ночному небу, сияли и переливались крупные шапки камней.
Слуги зажгли свечи. Бозен предложил спуститься к ужину, но герцог лишь отмахнулся, не желая портить вечер встречей со Штерном.
– Передай барону, что мне нездоровится, и я не смогу составить ему компанию за столом.