Жизнь не бессмысленна, ее хаос и есть порядок вселенной. Как семя одуванчика, прибившееся туда, куда вынес его ветер, прорастает, чтобы быть вплетенным в детский венок, так и Джек, отщепившись однажды от общего, стал частностью и обрел свою судьбу, но порой ему казалось, что он бредет в темноте. Его желания и привязанности порой ему словно не принадлежали. Он любил своих друзей, но было ли это его чувство? Герцог сильно дорожил им, но им ли?
Джек не любил размышлять о собственной личности, потому что эти раздумья непременно выводили его ко мне. Необходимость делить тело с кем-то столь сильно на него непохожим сильно раздражала его, но он не мог найти верного средства, чтобы избавиться от меня, а избавившись от меня, смог бы он избавиться от
Смотря на звезды, Джек вдруг вспомнил Грету. Теперь переписка с ней сводилась к нескольким письмам в год (торговые корабли с Аксенсорема редко покидали залив Белунги, а почтовое сообщение между странами так и не было налажено) и оттого стала еще более желанной и драгоценной. В последнем письме, которое он помнил, маркиза Грёз рассказывала о своем путешествии в Лапельоту и предлагала встретиться там в следующем году, несмотря на то, что климат для нее был непривычным (в первые же дни ее сразил солнечный удар, и она пролежала несколько дней в постели). Джек сомневался, что ему удастся предпринять такое далекое путешествие, и, не желая признавать, как сильно зависит от решений герцога, витиевато пообещал подумать. На самом деле, Джек не скучал по Аксенсорему: как уже говорилось ранее, он заботился об очень узком круге людей, куда не входил даже Альфред. Он проводил строгую линию между «избранными» и «оставшимися», которых запоминал и изучал по именам, а не по лицам, и люди, единожды коснувшиеся его души или вовсе ее не достигшие, существовавшие в периоде времени и не дышавшие вне его, легко забывались, но не забывались знания, которые они давали. К семнадцати годам Джек, любивший появляться там, где его немногословность, объяснявшаяся естественным опасением сказать лишнего, не бросалась в глаза, но где он сам мог изучить поведение людей, знал немало о повадках аристократии и том, что они считали дурным, дозволенным и изысканным. Однако все знакомства, которые ему буквально навязывали графы и графини, виконты и маркизы он отвергал в силу того, что герцог официально так и не представил его ни императору, ни ордену. Теперь, когда Вайрон собирался это сделать, Джека одолевало предвкушение: его тщеславие ликовало, в голове выстраивались планы по завоеванию если не мира, то сердец его властителей, жизнь впереди казалась прекрасной сказкой.
Я постучала по стеклу, и Джек нехотя вернулся в комнату. Он подошел к зеркалу с нарочитым весельем, которого совершенно не чувствовал, и насмешливо поклонился мне.
– Весь в твоем распоряжении.
Мое собственное лицо смотрело на меня со снисходительной улыбкой, которую я сама вряд ли смогла бы повторить.
– Выпусти меня!
– Прекрати командовать и веди себя смирно, – бросил Джек и прошел в соседнюю комнату, где была спальня. Он не хотел сопротивляться и отдал бы контроль без особой борьбы, – его не интересовало время до праздника, теперь оно было для него скучным эпизодом, просчитанным наперед, – но Джек ненавидел, когда ему отдавали приказы.
Джек стянул легкую куртку и отбросил ее на кресло в углу. Его рука потянулась к пуговицам на рубашке, но застыла, едва коснувшись шелка. Напротив кровати над низким камином он увидел зеркало.
– Ну и чего застыл? – спросила я, по воле зеркала копируя его движение. – Стесняешься?
Прежде у нас в спальнях не было зеркал, и Джеку никогда не приходилось смотреть на себя обнаженного. Отношение к своей внешности у него было специфическое: лицо свое он находил вполне красивым и готов был любоваться на него часами, изучая выражения, на которые оно было способно, любил ощущение своего тела: как напрягаются тугие мышцы, как легко и быстро оно подчиняется, как скользит по нему холодная ткань, – но он до тошноты ненавидел это же тело обнаженным и никогда не опускал на него глаз.
Джек тяжело выдохнул и собрался позвать Альфреда.
– Что такое? – глумилась я. – Не можешь сам даже переодеться, маркиз? И где ты собрался его искать в такой час?
Если бы взглядом можно было убивать, я бы умерла, не придя в себя, но нас разделяла стена, разбить которую было невозможно, ведь ее не существовало.
– Послушай, – Джек прижался к зеркалу лбом, облокотившись на каминную полку, я поддалась вперед следом за ним. – Зачем нам ссориться? Жизнь – это привычка к прекрасному, но что есть прекрасного в твоей жизни? Братья, которые тебя не любят, друзья, которых не любишь ты?
– Перестань!
– Мне было тяжело помириться с Модестом. Даже пришлось отдать мою любимую картину, ту самую, со смешными лицами, – вспомнил он. – Может ты и не заметила, но он больше нам не доверяет. И если мы его потеряем, это случится из-за тебя.
Джек был хорошим лжецом и искусным манипулятором, так мог ли он не знать, о чем я переживаю и как вернее всего меня сломать?