Черный принц полностью

– Удивительно, как нам удается играть на публике друзей, – резко отозвался Модест. Я невольно вздрогнула.

– Ты так не думаешь, – я покачала головой. Он не мог так думать. Но он всего лишь вернул мне мои же слова.

Прошло несколько месяцев с той ссоры, и мне думалось, что она уже забыта и не способна наложить отпечаток на наши отношения, но она вдруг всплыла на поверхность в случайной фразе, за которую мне было стыдно. То, как легко сорвались эти слова с его языка, говорило о том, что все это время Модест носил в уме их тяжелый груз: когда он смеялся вместе с нами, когда в пылу спора снисходительно уступал, когда молчаливо, с выражением удовольствия на лице слушал наши рассказы – все это время он был не с нами, а за прозрачной перегородкой сомнения, через которую разглядывал нашу дружбу. Находил ли он в ней то, что видел раньше? Продолжал ли он также безропотно верить в нее, а если нет, то собирался ли дать ей еще один шанс? Мне оставалось лишь надеяться, что он снова найдет верный путь к нам – путь, который он должен был пройти один.

– И десяти минут не можем усидеть в одной комнате без ссор, – продолжал он. – Как видим друг друга – так сразу начинаем грызться, словно сорвавшиеся с цепи собаки. Наша дружба – всего лишь выгода, – он зарылся руками в волосы. Ему хотелось сказать что-то обличающее, что-то злое, и каждое его слово царапало мне сердце. Порой нужно иметь стальные нервы, чтобы терпеть друзей. – Мы будто тонем в трясине и по очереди цепляемся друг другу за плечи, стараясь выползти повыше, а между тем топя другого. Как долго еще мне придется это терпеть?

«Ты не смеешь так говорить!» – с досадой хотела я воскликнуть, но меня перебил рвущийся из глотки сухой кашель.

– Что ты, что он, – распалялся Модест, – отталкиваете меня. Один – ради своих принципов, второй – ради своих тайн. Разве я не прав, что спросил?

– Ты не прав, – отрезала я. – Не прав, что спросил такое. Не прав, что спросил при нем, стараясь за счет меня выгородить себя. Ты обвиняешь нас в лицемерии лишь за то, что мы проводим черту между принципом и дружбой, но и ты такой же. Ты обратил честность в принцип так же, как мы обратили в него долг. Так зачем ты ругаешь нас? Будь уверен, что при случае любой из нас растопчет свои убеждения ради тебя, но не жди, что мы будем делать это ради дружбы, в которой ты разуверился!

Горло осипло, и Модест протянул мне стакан воды. На его красивом вытянутом лице темным пятном лежала грусть. Я видела это выражение так часто, что со временем перестала обращать на него внимание. Он не верил мне. Он больше меня не слышал.

Велес говорил, что я не понимаю людей, что я мало обращаю внимания на их горести и уныние. Он был прав. Я привыкла считать, что проблемы других – это не мое дело, даже если это проблемы дорогих мне людей. Я могла видеть их волнение, но никогда не протягивала руки, чтобы им помочь.

Люди жалуются, потому что ищут утешения. Модесту было тяжело. Одинокий и растерянный, он скрывал свои мысли и чувства, боясь быть непонятым, но все-таки часть его искала участия в других. Я вдруг поняла, как сильно и часто он бился о стену, которую я возвела между собой и людьми. Но он по-прежнему приходил к этой стене. И снова бился об нее головой. Потому что ему было больше некуда пойти.

Я протянула ему руку. Это было слабое короткое движение, но он заметил его и потянулся в ответ.

– Верь в нас, Модест, – я тяжело вздохнула. Именно в этот важный момент, когда я почувствовала, что теряю его, слова вдруг стали даваться с трудом. – Когда придет время, я не дерну и пальцем, чтобы спасти императора, но я перемелю свои кости в пыль, чтобы помочь любому из вас. Наша дружба… Это не выгода.

Модест скривил губы. На секунду лицо его застыло в выражении кислого недоверия, а потом вдруг брови его надломились, задрожал подбородок, глаза сами потянулись к плотно закрытой двери, и маска на его лице лопнула, обнажив испуганное, растерзанное нутро. Он упал на стул, пряча лицо в руках, и по дрожи его плеч, по тому, как он сжался, стараясь обратить свое тело в камень, я догадалась, что он плачет.

– Модест, – я села на край кровати. – Что случилось? Это из-за Феофана?

– Да. Нет, – сдавленно ответил он, пересиливая себя. – Это из-за меня. Это я виноват. Я неправильный.

– Нет неправильных людей, Модест. И даже неправильных поступков, если они в какой-то момент казались тебе единственно верными, не существует.

– И все же есть вещи, которые лучше не говорить.

Я снова взяла его за руку и крепко сжала.

Он всегда был один, даже когда нас стало трое, и неизбежное расставание с нами было для него мукой. Я устойчиво держалась на ногах, зная, куда иду, опора Феофана была не менее прочной. Модест? У него не было ничего. Мать не желала получать от него писем, имя его тети по-прежнему попирали ногами; его семью отняла война, но мир ничего не дал ему взамен, кроме друзей, которые о нем не думали.

– Слова не имеют значения. Он и я, – я крепче сжала его руку, – мы всегда будем с тобой, что бы ни случилось.

***