Вайрон сидел у изножья кровати, подперев рукой тяжелую челюсть, и смотрел на меня с легкой усмешкой, будто он не слышал тех страшных вещей, что я ему рассказала минутой назад.
– Что со мной будет? – не удержалась я.
– А что с тобой будет? – усмехнулся Вайрон. – Несколько деньков еще отлежишься, так и быть, а дальше – как я решу.
– Как это?
– Джек, – герцог вкрадчиво прервал поток моих мыслей, – барона задрал медведь.
– Что?
– На нем нет живого места. Пострадала не только грудь, но и все тело. Мы едва ли смогли бы опознать труп, не будь на нем фамильного перстня.
– Герцог! – воскликнула я, подрываясь с кровати. – Не водите меня за нос! Откуда в этой части леса взяться медведю?
– Разберемся, – отмахнулся Вайрон. – Возможно, его загнали сюда охотники. Впрочем, мне совершенно все равно. Это дело столичных жандармов – разобраться откуда, где, почему и как.
***
Рассвет. Он неожиданно бледный. Свет едва пробивается сквозь матовый сумрак, что рассеивается под давлением настойчивого дня. На небе расплываются привычные для этого часа тусклые, точно выцветшие краски – такие видишь на пыльном полотне, которое случайно обнаружил в дальнем углу забитого хламом чердака. Но постепенно небосвод преображается, и мутное стекло наливается яркой палитрой. Горизонт горит желтым пламенем. Синий сумрак, подсвеченный наступающим днем, отползает все дальше, густыми тенями стекая с купола. На рассвете впервые за день встречаются звезды и солнце. Раскаленное алым пламенем, оно неторопливо ползет все выше к зениту, и чем дальше оно от земли, тем слабее его яростный огонь и тем теплее его свет. Небо стряхивает звезды и открывается новому дню. От ночи остается лишь пыль сновидений.
Я пила горячий чай с малиной. Это была уже третья кружка, и, казалось, не существовало в мире ничего более ненавистного, чем застрявшие в зубах семена. К царящей в комнате тишине примешивались разные звуки: затерявшийся в листве шепот северного ветра, шелест темной травы, звонкое пение птиц, которое на рассвете такое громкое, что даже назойливое, и все эти звуки удивительным образом сообщали моему настроению чувство гармонии, с высоты которого я наблюдала за Береком.
Тонк сидел у окна и ковырял ложкой в блюдце с вареньем. Он склонился над вчерашней газетой, жадно впиваясь глазами в оттиски типографской краски. Время от времени он подносил ложку ко рту и жевал ее. Пробежавшись взглядом по диагонали последней страницы, Берек поднял глаза, и его губы растянулись в улыбке мальчишки, который вместе с няньками отвечал за непоседливых братьев. У меня почти не осталось воспоминаний с тех времен, но все, что были, казались теперь такими яркими и живыми!
– О чем ты думаешь? – спросил Берек, наклонив голову. Свет в его волосах зашевелился.
– О детстве, – призналась я.
Он улыбнулся то ли потому, что те времена вызывали в нем приятные воспоминания, то ли подчиняясь инстинкту, особенно свойственному людям взрослым, любить все, что связано с нашим прошлым, сколь бы тяжелым оно ни было.
– Славное было время. Теперь все иначе.
– Да, совсем по-другому.
Раздался стук. Я перевела глаза на дверь, ожидая, пока гость войдет, но стук продолжался, и с каждым ударом был все настойчивее. Слуги так не стучали.
– Это Роберт, – подсказал Берек.
– Тогда понятно, – я усмехнулась. – Может, подержать его там подольше? Смотри, как злится!
– Не будь таким жестоким, – Тонк засмеялся в ответ. – Он несколько раз уже приходил – ждал, когда ты придешь в себя.
– Хорошо-хорошо, кто ждет – тот дождется. Войдите!
Роберт тут же раскрыл дверь и широким шагом пересек комнату. На его лице была написана такая важность, что мне невольно захотелось попросить его выйти и зайти еще раз.
– Доброе утро, – Роберт кивнул нам, и, оправившись, как вздрагивают павлины прежде, чем распушить хвост, спросил о моем самочувствии.
Из баловства я ответила ему в той же торжественной манере:
– Благодарю, месье Роберт, что почтили меня своим присутствием. Право, я сейчас чувствую себя во многом лучше, чем вчера, гораздо лучше, чем позавчера, но не сказать, чтобы лучше относительно того, что было поза-поза-позавчера. В целом, если говорить о моем здоровье, то я полагаю, мое самочувствие стабилизируется. Однако, в соответствии с мнением врачей, мне стоит поберечься и оставаться в постели до полного выздоровления, которое, возможно, не настанет в виду того, что я загнусь от безделья быстрее, чем от лихорадки, а потому я рад видеть вас здесь, братья мои, чтобы я мог наконец-таки огласить свое завещание.
Роберт недоуменно посмотрел на меня, – я сохраняла важное выражение лица, втянув щеки и поджав губы – на Берека – тот свел кустистые брови у переносицы и нахмурился, внимательно смотря в мою сторону. Напряжение в комнате не сохранилось надолго. Стоило Тонку перевести взгляд на Роберта, в чьей голове усиленно работала мысль, как из его рта вырвался смешок, который тут же перерос в заливистый смех. Я засмеялась вслед за ним, прикрывая рот руками, безуспешно стараясь сдержаться, и тогда Роберт, побелевший от испуга, покраснел от гнева.