Кровь крупными каплями падала с разодранного жабо на траву и по острым стеблям скатывалась на землю. И его сердце – неприлично здоровое и сильное для такого жалкого человека – билось, как в лучшие годы жизни.
– Нет, нет, нет, – сбивчиво шептала я, сжимая ладонями голову. Закрывая глаза, я слышала стук его сердца, зажимая уши – чувствовала запах гнилой трупной крови, пряча нос, по-прежнему дышала с ним одним воздухом.
«Это наваждение, – говорила я себе, – это морок».
Будто сквозь толщу воды прорывался голос Берека. Он схватил меня за руки, привлекая внимание, и я испугалась еще больше. Тело безотчетно сотрясалось то ли от страха, то ли от озноба.
– Джек, что случилось? – Берек тряс меня за плечи.
– Он… Он там… Стоит, – выдавила я.
– Кто?
– Б-барон, – выдавила я, отнимая руки.
Берек подбежал к окну. Я услышала, как металлические кольца штор оцарапали карниз. Но Берек тщетно высматривал в окно хоть что-то напоминающее человека.
– Джек, здесь никого нет, – с облегчением сказал Тонк.
– А? – я отняла ладони от ушей и подняла голову.
Берек стоял перед окном, придерживая штору, а за его спиной окровавленный барон с усмешкой протягивал мне, как протягивают даме руку, изрезанный кусок мяса – его сердце – то, что он сумел достать из глотки. Вместо рвоты к горлу подошла желчь.
– Джек, да что…
– Он все еще там. Там!
Я боялась закрыть глаза, зная, что стоит потерять барона из виду, и я найду его в своей комнате. Барон смотрел в мое окно. Поднялся сильный ветер, растревоживший свободно свисавшие хвойные лапы, но одежды на нем не шелохнулись. С какой-то ироничной нежностью в улыбке он поднял руку и указал на Берека. А затем провел ребром руки по горлу.
– Нет, ты не можешь, – прошептала я. – Ты не смеешь…
Этот человек так много всего отнял у меня: родителей, дом, беспечную жизнь. Но как смел он даже после смерти!..
В ушах звенел набат, и голова разрывалась от мутящей сознание боли, но я все смотрела на барона.
– Прекрати смотреть, – не зная, как поступить, Берек накрыл ладонью мои глаза. – Он всего лишь… Боже, да ты горишь!
***
– Я убийца, отец? – спросила я, так и не открыв глаза.
Эта мысль долгое время крутилась в моей голове, но я отказывалась ее принимать. Как я могла быть убийцей? Весь вечер я провела в кругу гостей. Я постоянно была на виду, и, даже страдая временами от кратковременной потери памяти, я всегда была уверена, где я и что я делала, но теперь меня одолевали сомнения. Сомнения, вызывавшие жар и головную боль, ломившие тело и выворачивающие душу.
– Почему ты спрашиваешь? – спустя недолгое молчание спросил Вайрон.
– Из раза в раз мне снится сон, – призналась я. – Я иду по тропе, которая выводит из сада и теряется в лесу. Я чувствую мрачное торжество, чувствую силу, чувствую гнев, но руки мои не дрожат. Они чисты и мягки. Я выхожу к тому месту, где кончается тропа. Там лежит труп. Тело его растерзано кинжалом с тонким лезвием, а грудина пробита и выворочена. У трупа широко раскрыт рот: в него забито вынутое из груди сердце, а в зияющей ране торчит роза. Она белая. Но, напитавшись кровью, стала красной. Я знаю этого человека и одновременно не знаю его. Он знакомый и одновременно неизвестный. Я смотрю на него, и руки мои неожиданно покрываются кровью. Рубиново-алая, она течет с кончиков пальцев и застывает липкой пленкой на коже. И когда я просыпаюсь, я не могу сказать наверняка был то сон или реальность.
– А оружие?..
По тому, как быстро герцог отреагировал, я поняла, что он не удивлен моим откровением.
– Это кинжал, он в колодце, – ответила я. Темнота под закрытыми веками помогала мне вспомнить. – Вы помните, отец, на том месте, где вот уже несколько поколений возвышается лес, прежде было небольшое поселение. Подземные воды сменили ток, и колодец высох. А через несколько лет в период сильнейшей засухи деревня сгорела, и на ее золе ваш прадед, у которого родился сын с больными легкими, велел вырастить хвойный лес. Только колодец тогда не снесли, уж не знаю, почему.
– Его наполняли вручную, пока подземные воды вновь не вернулись, – ответил герцог. – В случае новой засухи всегда держали несколько колодцев, чтобы не погубить молодые деревья.
Я качнула головой, но мне не столько была интересна судьба колодца, сколько своя собственная.
– Меня казнят?
– За что?
– За убийство.
Вайрон тяжело вздохнул и, наверное, покачал головой.
– Открой глаза, Джек.
– Если я открою глаза, то мне станет дурно, – призналась я. – Сейчас мое сознание яснее обычного.
– Это меня и пугает. Открой глаза.
Шторы были сняты, и раздвинутый прозрачный тюль, приподнимаемый ветром, волнами вился над полом. Потоком вливался сквозь окно золотой свет, и за широко раскрытыми створками ослепительно сиял голубой отрез неба. Серебро зеркала перемигивалось с бликами на стеклах, и все вокруг дышало чистотой и свежестью. Комната, которая в последнее время напоминала склеп, ожила и заискрилась этим прекрасным осенним днем.
– Ты уже здоров, Джек.