— Сейчас тебе разложу весь счёт до копейки, слушай сюда. Чтобы запустить производство, например, кирпича, тебе нужно десять рабочих. Если ты покупаешь десять рабов по пятьсот рублей, только стартового капитала понадобится пять тысяч. Вынь да положь. Если ты привлекаешь наёмных рабочих, денег не нужно вообще. Наделал кирпича, продал заказчику, с его денег в конце недели заплатил рабочим, прибыль положил себе в карман. Если умер у тебя раб, это сразу тысяча рублей убытку, потому что пять сотен за него пропали и ещё столько же надо за нового заплатить, чтобы укомплектовать бригаду. Если умер вольный, ты завтра нанял другого, а зарплату дохлого положил себе в карман.
— Не забастуют? — усомнился лазоревый.
— Забастуют, уволь всю бригаду и новых найми, посговорчивее, — гыгыкнул знаток. — Это же свободный рынок труда. Вон, китайцев набери, они не бастуют. На зарплату ужимаются в два счёта и на рынке неквалифицированного труда выставляют неограниченное количество рабочих рук. Хотя и сволочи они, — добавил он, помрачнев, и сплюнул мимо урны. — Отнимают у русских рабочие места. И цены на рабов из-за китайцев падают.
«Какой умище! Образован, пусть и неказист, — восхищался Филипп, вертя в пальцах папиросу. Наконец, сподобился, достал зажигалку, неумело прикурил. Лазоревый брезгливо посторонился, чтобы дым не попадал на сюртук. — Надо что-нибудь умное сказать. Дабы соответствовать. Показать, что в теме».
— Китайцы губернатора убили, — деликатно кашлянув, вставил Филипп. — Может, вы слышали? Бомбой взорвали, а кидавший бомбу был ходя узкоглазый.
Господа посмотрели на него как на навязчивого попрошайку и опять замкнулись друг на друге.
— Хуже, что они начинают голосовать, вступая в гильдию, — задумчиво молвил лазоревый.
— Русским вообще прохода не дают, — согласился знаток. — Каждый китайский лавочник получает из ихнего общака ссуду на вступительный взнос и становится избирателем с правом голоса. Вся третья гильдия их, почитай. Русские купцы давно в меньшинстве.
— Куда катимся? — отстранённо обронил в пустоту лазоревый, держа папироску на отлёте.
— Ты слыхал, что говорят про выборы? — коренастый быковато глянул на случайно присоседившегося мужлана, рослого, но меньжующегося по причине деревенской стеснительности. Понизил голос, обращаясь к приятелю, но работая преимущественно на стороннего слушателя: — На пост генерал-губернатора будет баллотироваться Пандорин. Но он не самовыдвиженец. Тут всё тоньше. Его кандидатуру выдвинут китайцы от своей организации «Порядок».
— Слышал о такой, — покивал лазоревый. — А Ерошка не сильно рискует? Его наши съедят за этот финт ушами. Балансирует как… как китайский акробат.
— Может, и риска никакого нет, — заговорщицки наклонился поближе знаток. — Может, всё давно схвачено. Китайцы проголосуют единогласно, это ежу понятно. Но может, они других избирателей подкупили, а? Из второй гильдии найдутся перемётчики, кто за деньги мать продаст, а у воротил из первой свой интерес. Как считаешь, имеет право на жизнь?
— Сомнительно, — лазоревый глубокомысленно выдул дым вверх. — Какой смысл магнатам поддерживать китайского выдвиженца, а не своего собственного?
Как бы в усиление высказанной мысли он возвёл очи долу, но было заметно, что колеблется и сомневается.
— Потому что у каждого воротилы свой интерес и свой кандидат найдётся, будет борьба коалиций…
Звонок, приглашающий зрителей занять места, оборвал коренастого. Он поплевал на окурок, лазоревый небрежно затушил свой хопец о край урны, и пара пофланировала в зал. Филипп с сожалением кинул недокуренную папироску, сокрушаясь, что не дослушал познавательную беседу и упустил случай представиться высокоучёным господам.
«Лиха беда начало, а уже полдела сделано, — утешался бард. — Надо бы выпить с ними, вот что. Пригласить в буфетную, поставить коньяку, завести разговор, а там…» Бард воображал, о чём будет беседовать с великомуромским бомондом. Впечатления складывались самые лучшие, ведь речь зашла об искусстве, до которого песенник был весьма охоч и разбирался не хуже знаменитого певца Бизона, золотого голоса Москвы, с которым когда-то давно довелось кирять на Таганке.
Витая в сладостных мечтах, Филипп наслаждался лесными ароматами. Работники театра внезапно расстарались. «Какой находчивый финский режиссёр! — не уставал радоваться Филипп, обоняя всё новые и новые оттенки букета. — Живицей как шибает… А это что, скипидар? Вот затейники».
Во втором действии, происходящем в декорациях поместья, молодой швед продолжал добиваться руки крестьянской дочери, с которой познакомился при странных обстоятельствах. Против брака были настроены все, кроме старого ключника Милляра, похожего на согбенную бабку, да и тот помогал гостю, чтобы досадить хозяевам. Режиссёр Тойво Похоронен демонстрировал глубокое понимание общества, а артисты на полную мощность раскрывали национальный финский характер:
— Слышал, Юсси, шведский пароход разбился на скалах. Утонуло девяносто семь шведов.
— В чём трагедия, Аппенен?
— В каютах было три свободных места.
