На Театральную площадь Филипп выехал как благородный, в экипаже. Не пристало марать ноги перед главным входом в храм искусства, а бард явился примкнуть к прекрасному. Пора было остепениться и прикинуться своим в кругу творческой интеллигенции. Чтобы врасти в шкуру, её следовало накинуть на себя, и Филипп не придумал ничего лучше, как посетить театр в качестве зрителя. Ведь автор пьесы тоже смотрит премьеру из зала, стремясь оценить постановку глазами публики, а только потом пробирается за кулисы, где выпивает для храбрости с режиссёром и выходит на зов восторженных зрителей под бурные аплодисменты. Так, во всяком случае, рассказывали детективы и любовные романы о театральной жизни, которых Филипп прочёл немало.
Сойдя на пустой площади напротив входа, бард вальяжно направился к кассам. Расчёт оправдался. По случаю понедельника или ввиду траура, места отыскались практически любые. Чухонский режиссёр Тойво Похоронен привёз комедию из шведской жизни «Свенссон женится». И хотя субботний выпуск «Вестника Великого Мурома», который Филипп нашёл на скамейке в городском саду, сообщал, что спектакля вызвала скандал в Стокгольме и была запрещена к показу в театрах Шведского королевства, охотников на неё отыскалось с трудом даже после снижения цен на билеты. Этот фактор и стал решающим для барда, у которого в карманах гулял ветер. «Почему шведы и чухонцы всё добро на Русь везут? — вопрошал в заметке критик и тут же отвечал: — Они такое не хавают — значит, нам».
По привычке нищеброда находить во всём плохом утешительную толику хорошего, Филипп грелся мыслью, что за малую сумму не токмо войдёт в храм Мельпомены и накинет шкуру театрала, но, вдобавок, приобщится к экзотической скандинавской культуре в редкостном её проявлении — в формате скандальной пьесы. Мало кто увидит её, будет чем похвастаться перед теми, кому запрещённой комедии не досталось.
Бард с комфортом расположился в заднем ряду партера. Зал был скорее наполовину полон, чем пуст. Кавалеры с барышнями, купчихи, студентота и писари на галёрке, да хипстеры в задних рядах. В межсезонье дешёвую комедию почтенная публика не жаловала.
Постепенно гасли огни. После третьего звонка раздвинулся занавес, открыв декорации чухонской пасторали. Молодой швед Эрик Свенссон прибыл к друзьям в поместье на время осеннего отпуска. Подстреленная им дикая утка упала на хуторской огород под ноги невозмутимому крестьянину.
— Вон что Бог посыла-ает к обе-еду, — степенно похвастался финн подбежавшему Свеннсону.
— Это моя добыча! — подобно легендарному повелителю джунглей Шер-хану, молодой швед рычал, не сходя с места.
— А это моя земля, — обосновал притязания крестьянин.
— Я её подстрелил.
— Решим наш спор традиционным способом, — предложил финн, указывая на подошедшую девушку неземной красы с жёлтыми торчащими косичками и зубами-колышками. — Бьём друг друга по яйцам. Кто тише закричит, получит птицу. Вот моя дочь, она рассудит.
Свенссон влюбился с первого взгляда и не мог отказать.
Финн разбежался и впаял ему между ног. Свеннсон упал на землю и долго катался, стараясь не проронить ни звука. Девушка наблюдала, держа подстреленную птицу, словно грозная Немезида.
— Теперь моя очередь.
— Забирай свою утку, — бросил через плечо крестьянин и удалился домой с видом торжествующей добродетели.
Когда Свенссон на полусогнутых доковылял до прекрасной селянки, в оркестровой яме ударила медь.
«Вот как надо работать!» — в антракте Филипп вместе с остальными повалил размяться. Тусоваться надо было начинать прямо сейчас, а где лучше завести знакомство с театралами, как не в театральном буфете? Но очередь на раздачу за коньяком и тощими бутербродами с ветчиной вытянулась удивительная для полупустого зала, а в курилке можно было начать непринуждённый разговор. Бард не курил, берёг голос, но искусство требует жертв. Ради врастания в шкуру Филипп рискнул.
— Папироской не угостите? — он выбрал пару молодых господ богемной наружности, дымящих особняком возле литой чугунной урны.
Тот, что был в приталенном лазоревом сюртуке, вытянул тонкий серебряный портсигар, небрежно раскрыл, не глядя, протянул просителю
— Потому что китайцы оборзели совсем, — гудел его коренастый собеседник в обтрёпанном фраке с блестящими пятнами чего-то засохшего на груди. — От них прохода нет. Везде они, в лавках, за каждым лотком. Все дворники китайцы, железную дорогу копают китайцы, русским не устроиться. Готовы за копейки махать лопатой от зари до зари. Демпингуют на рынке труда. Русскому за такие деньги просто не прокормиться, а китайцы живут как тараканы. В результате, цены на рабов падают. Уважаемые люди недовольны.
— С этим-то как связано? — лазоревый выпустил струйку дыма в сторону урны.
— Напрямую, — растолковал знаток во фраке. — Кому здесь рабсила нужна, если китайцы обходятся дешевле невольников?
— Не скажи, рабам не нужно платить.
