— Ты губишь всех, кого любишь, сын своего отца. Ты недавно познал женщину. Искра любви, которая проскочила между вами в тот момент, убила её. У неё не было силы долго сопротивляться давлению смерти. Взамен она одарила тебя защитой.
— Нюра? — пробормотал Жёлудь.
— Носи. Пусть потраченная на броню кровь хранит тебя.
Парень поёжился от такого благословения, но погрызенная крысокабаном куртка согревала, надёжно облегая, и превосходство шамана не смутило его.
— Вот что может натворить попавшая в кровь слезинка мужеложца, — парировал Жёлудь.
Мотвил отпрянул, таким по-эльфийски отстранённым, всепонимающим и надменным обернулся в ответ на колдовское проникновение в душу молодой лучник. Он обманчиво мнился пищей, но оказался не по зубам, стоило запустить в него тентакли разума. Верховный шаман Москвы давно так не плошал. Он вернулся полностью в своё тело, лёг на спину и вытянулся на койке, как будто утратил интерес к собеседнику. Мотвил испугался. В новгородском плену ему становилось всё более и более неуютно.
— Ножей много не бывает.
Жёлудь выудил из сидора боевой трофей времён лихославльской охоты на «медвежат». Доселе молодой лучник извлекал его из ножен всего раз, для порядку, а потом убрал на дно вещмешка. Теперь, когда нож понадобился для постоянного ношения, пришлось присмотреться к нему повнимательней. Тёмная от льняного масла наборная рукоять из берёзовой коры была широкой даже для кисти Жёлудя. Дизайнер с Горбатой горы мало заботился об удобстве пользователей, стремясь сделать оружие для гвардии Озёрного Края максимально «медвежьим». У него получилось. Всадной клинок, ограниченный короткой толстой гардой, был шириной пальца три. Кинжальное остриё, достойное небольшого копья, переходило в ровное лезвие, а со стороны обуха шёл странный прогиб, на спинке которого зубрилась заточенная насечка. «Для пилы не годится, — пощупал Жёлудь. — Зачем такая впадина? Если верёвки резать, так сделали бы серрейтор. Чешую с рыбы драть? Тогда прогиб не нужен. Ни то, ни сё, даже ладони на обух не положить, чтобы лучину поколоть». Сотворённый максимально универсальным, нож имел страшный боевой вид, в нём можно было отыскать приметы функциональности, но их гениально подобранное сочетание сводило пользу к нулю.
Штатный подвес ножен состоял из простой кожаной петли. Нож свисал с ремня вертикально, и в таком виде был решительно не пригоден для скрытного ношения в городе. Жёлудь вытащил из кармашка сидора кисет с запасными тетивами, принялся мастерить подвязку, чтобы ножны висели на поясе горизонтально и были прикрыты одеждой от посторонних глаз.
— Ножик твой загляденье, от одного вида срать хочется — глумливо оценил Михан, остановившись возле койки. — Ты чего, носить его собрался?
— У тебя такой же, пердун, — огрызнулся Жёлудь. — Вместе «медвежат» трясли. Или ты свой продал уже?
— Конечно, нафиг мне этот адский ужоснах? А ты чего делал сегодня?
— В цирк ходил, — сдержанно ответил Жёлудь и замолчал, чтобы не сболтнуть лишнего.
— В цирк… — не без ревности к проведённым с толком выходным вздохнул Михан. — Нашёл развлекалово, дурень. Эх, я бы на твоём месте случая не упускал. Ты когда ещё в таком огроменном городе побываешь?
— Ты лавочник, сын мясника, — сидящий Жёлудь посмотрел на стоящего Михана сверху вниз таким презрительно-холодным взглядом, что чуткий шаман Мотвил на соседней койке заворочался. — А я эльф, из боярского рода. Твои развлечения низменны, бабы и барды, а мои останутся высоко духовными, как в большом городе, так и в маленькой деревне.
— Я в Новгороде Великом буду служить, — уже со смешанным чувством зависти и неприязни отозвался Михан. — Я подле князя буду в Кремле, а ты так и сгниёшь в дремучем лесу, дуралей.
Жёлудь не удостоил противника ответом. Крепко затянул узелок, словно запаял сплетённую из конского волоса тетиву, и отметил, что петля села на ножны как влитая.
— Не говори «гоп», ты ещё не в Кремле, — подал голос верховный шаман Москвы. — И лучше бы тебе там никогда не быть.
