– Льву не стоит сюда являться – приревнует, огорчится. Он у нас пока ещё начинающий художник, он так не умеет… Он рисует в дороге – всё подряд, и получается бог знает что.
– И он не хочет учиться дальше на художника?
– Не знаю, – пожал плечами Рене. – По основной своей профессии Лев что-то вроде разбойника. Ночной, прости господи, тать. Тяга к прекрасному ему в этом деле скорее мешает. А может, вы и правы, Аделаиса. Я пришлю Льва к вам, вдруг он посмотрит и захочет вступить на путь исправления? Увидит ваши картины и поймёт, что в мире есть что-то поинтереснее гарроты и колбаски с песком…
Они устроились в карете – втроём, Мора, Рене и Аделаиса, и Рене проворчал:
– Мне теперь не вытянуть ноги…
Мора ненавидел эту его привычку раскидывать ноги по всей карете, но умом понимал, что при всей своей внешней нелепости привычка-то вполне рациональная – в долгой дороге ноги у путешественников деревенели и отекали.
– Я могу сесть рядом с Лёвкой, под козырёк, – предложила покладистая Аделаиса.
– Правильно, чтобы на вас любовалась вся деревня, – продолжил Рене. – Сидите, я потерплю.
Лёвка закрепил последний багаж, уселся на облучок.
– Поехали, господа?
Кристоф с порога помахал им лапой.
– Он не бросится в погоню? – удивился Мора.
– Я оставила ему доппельгангера, – смущённо пояснила Аделаиса.
Из парадных дверей вышла девушка в платье цвета пыльной розы, кудрявая и румяная, похожая на Аделаису, но – не совсем. Сделала деревянный школьный книксен, помахала рукой…
– Ничего себе… – прошептал Мора.
– Ваша, цыганская магия, – уязвил его Рене. – А ты не учился. А мог бы – и бегали бы по Австрийской Цесарии такие вот деревянные Алоисы.
– Жаль, остальных Мегид такими фокусами не проведёшь, – вздохнула Аделаиса.
Жемчужно-серый наряд Рене подчёркивал её юность и свежий цвет лица – получился очаровательный юноша.
Лёвка взмахнул кнутом, свистнул по-разбойничьи, и карета тронулась с места.
Белая Флорка бежала за экипажем, но ровно до ворот. Мост наконец-то проступил над спавшей водой, и подковы зацокали по его каменной спине. Мора оглянулся – две фигуры, чёрная и дымно-розовая, смотрели им вслед.
– Скажите, Аделаиса, а ваш слуга – кинокефал? – решился Мора. – Псоглавец?
– Он, наверное, был прежде очень красив, – предположил меланхолично Рене, – и дамы замучили его своими претензиями, и он вымолил у богов эту пёсью голову. И как я его понимаю…
– Вовсе нет, – смущённо хихикнула Аделаиса. – Никто из деревни не идёт к нам служить, все боятся. Вот я и попыталась сделать слугу – из нашей выжлы. Но я неопытный маг, и получилось то, что вы видели. Папа сказал – недодержала…
Дом Мегид таял позади, мутно-белый над чёрной водой, только четыре острые крыши мерцали, как капельки крови.
– Прощай, Авалонис, – проговорил Мора.
– Мы многому научились здесь и многое поняли, – с издевательски-менторской интонацией продолжил Рене, – познакомились с таким важным в алхимии понятием, как необратимость реакции.
Он подмигнул Море.
Мост кончился, проплыл за окнами кареты и величественный вяз, кружевной шар в нахмуренном небе.
Вдали забрезжили огоньки кирхи.
– Впереди процессия! – крикнул Лёвка. – Баба на коне и с ней гайдуки с подводами!
– Ложитесь, – скомандовал Аделаисе Мора, девушка не заставила себя уговаривать, спряталась на дне кареты, и Рене прикрыл её своим пледом.
Кавалькада поравнялась с каретой, разминулась, пронеслась мимо в наливающихся сумерках. Мора разглядел валькирию на огненном коне, с рыжей косой и с рыжими же глазами – словно горевшими в темноте. Аделаиса мелко тряслась под пледом, Рене опустил руку и погладил плед – как кошку.
– Беллюм, – произнёс он вполголоса, – тетушка Война. Они проехали мимо, вылезайте, фройляйн.
Девушка вернулась на сиденье, пригладила волосы.
– Она не повернёт за нами, когда недосчитается вас в доме? – спросил Мора. – Та девчонка, что там осталась, не больно на вас похожа.
– Беллюм не пойдёт в мою часть дома, – отвечала Аделаиса. – Она терпеть нас не может. А когда вернутся Пестиленс и Мот – вот тогда и будет погоня.
– А четвёртый? – припомнил Мора.
– Он не выносит меня, как и Беллюм.
– Четыре всадника, Голод, Чума, Война и Смерть. И падре де Лю – по вашей легенде, враг рода человеческого? А кто же вы, Аделаиса? – не отставал Мора.
– Ты что, закон божий не учил? – презрительно удивился Рене. – Фройляйн – Зверь. Правильно, фройляйн? Вы – Зверь?
– Да, Рене, я Зверь… – Аделаиса почему-то обиделась. – Представьте себе, еду в Вену учиться рисованию, вместо того, чтобы выйти из моря с девятью рогами и обольщать человечество.
– Да вы молодец! – восхитился Мора.
– Фройляйн Алиса, а вы научите меня голову рисовать? – крикнул с облучка Лёвка, прекрасно слышавший весь разговор.
Зверь и всадники Апокалипсиса ничуть его не взволновали, но вот рисование…
– Если дашь мне править каретой! – прокричала в ответ Аделаиса.
– Да не вопрос! – обрадовался Лёвка. – Вон и гостиница, и Цандер у выхода караулит.
