– Солнышко, что-то случилось?.. – тихонько спросила Ольга, свободной рукой отводя прядь ее светлых волос с лица. Алина тоненько всхлипнула, комкая в руках шарики, которыми они полночи занимались с мамой, болтая обо всем на свете. Сминая в руках бумагу до тех пор, пока она не начинала напоминать морщинистое, постаревшее лицо, они красили каждый шар флуоресцентной краской, заставляя их светиться в ночи причудливым, мягким светом.
А теперь приехали на этот обрыв к озеру в самом сердце затопленного карьера, чтобы, хохоча и веселясь, бросать светящиеся шары с огромной высоты, наслаждаясь их полетом. Но что-то явно не заладилось во всем их плане.
– Ничего не случилось,– отозвалась Алина. – Все хорошо.
– Врешь,– Ольга нежно провела рукой по ее мягкой, теплой щеке, и улыбнулась ободрительно.– Рассказывай давай.
– Я… я за тебя боюсь,– выдохнула в воздух слова Алина и сжалась вся в комок, будто сама испуганная собственной откровенностью.
Ольга привлекла ее к себе и обняла, балансируя в неудобном положении, прижимая к себе одновременно двух дочерей. Ночь вокруг них смыкалась плотным, тугим кольцом, оставляя маленькую семью парить будто бы в сплошной черноте.
– А чего за меня бояться, маленькая? Все и со мной, и с Ксюшей будет отлично, мы же самая крепкая в мире семья, я же люблю вас больше всего на свете…
– В школу за всеми приходят мамы и папы, а я всегда возвращаюсь одна, и каждый раз думаю, как у тебя дела. Ты ведь о таких страшных вещах иногда пишешь…
– Это моя работа, котенок. К сожалению, я частенько на ней пропадаю. Но я всегда вот здесь,– она постучала костяшками пальцев по груди девочки, и улыбнулась дочери нежно-нежно.
– Знаю… Но у нас ведь даже нет папы, значит ты – единственная, кто у нас есть…
– А бабушка?
– А бабушка… Бабушка – это бабушка,– издала умную мысль девочка и уставилась снова застывшим взглядом куда-то на пылающий электрическими огнями город. Ольга поцеловала Алину в висок, почувствовав запах мягкого детского мыла и свежих мандаринов.
– Все будет отлично, ребенок. Слушай, мы что сюда, грустить приехали, или развлекаться? Сейчас я Ксюшу посажу в машину, и мы с тобой еще сразимся, кто дальше шарик бросит! Спорим, я буду лучше?
– И почему я всегда попадаюсь на эту удочку,– грустно пробормотала матери в спину Алина, разминая руки в тяжелом и толстом пуховике. Устроив надувшуюся от обиды Ксюшу в детском кресле, вручив ей ненавистную погремушку и включив весь свет в натопленной машине, Ольга оставила этот маленький источник тепла в холодной, черной ночи, и приблизилась к обрыву.
– Предлагаю тебе еще одну новинку: давай не просто будем сражаться в дальности, а еще каждый раз, швыряя изо всех сил, будем кричать что-то, что нас пугает или раздражает?
– Как это? – с сомнением спросила Алина, закусив губу в чернильной пустоте окружающей их ноябрьской ночи.
– Ну, смотри,– выдохнув облачко тепла в напитывающийся льдом воздух, взяв и покатав в руках светящийся шар, Ольга посмотрела на собственные, мерно загоревшиеся зеленоватым светом ладони, и, усмехнувшись, бросила комок с огромным остервенением, крича в пустоту:– Дебилы за рулем, бесите!
Алина вдруг звонко рассмеялась и, замахнувшись, забросила шарик дальше матери:
– Страхи о маме, прочь!
– Теперь моя очередь! М-м… Маленькая зарплата – не мое!
– Двойка по контрольной – фигня!
Ольга замерла и уставилась удивленно на покрасневшую Алину, что совершенно не было заметно в обмакнувшей их в собственный гуталиновый туман ночи. Девочка с извинением пожала плечами и, подхватив новый светящийся комок, ляпнула:
– Ну, всякое в жизни бывает,– и бросила шар с криком:– Мама не ругает за двойки!
И маме не оставалось ничего, кроме как рассмеяться и дать легкого, шуточного тумака довольной Алине. Они стояли так больше часа, пока кончик носа не превратился в покалывающую белоснежную вершину Эвереста, пока руки, зеленовато-желтые от липнущей к ним краски, не застыли ледышками, пока не кончился запас плохих людей, идей и ситуаций. Все то черное и грустное, что окружало их, сейчас уходило ко дну в глянцевом мерцающем мазке карьерного озера, окрашивая воду вокруг таинственным флуоресцентным свечением, растворяясь без остатка в холодной, горчащей на вкус воде.
Бросив последний комок света, они обнялись, раскрасневшиеся, насмеявшиеся, чувствующие внутри невероятную легкость заставляло их поверить. Облегчение от того, что все черные страхи и мысли, не оставив после себя грязных следов, протоптавшихся по нежным душам, исчезли, в чудеса.
Или хотя бы просто в хороший вечер, когда они втроем были вместе, и весь мир терпеливо ждал, пока они разомкнут объятия.
