«Ты должен обмануть благородного господина, самого проницательного из всех благородных господ». Глаза Полоза закачались перед лицом, голова его превратилась в голову змея, и плоский раздвоенный язык коснулся лица Жмура.
— Тебе пугает обман? Не бойся, это ложь во благо, — голос Огнезара вернул Жмура к действительности, — говорить об этом ты должен тихо, чтобы мальчик ничего не заподозрил. Я доверяю тебе, Жмур. Возможно, тебе придется пережить несколько неприятных минут, но, поверь мне, я делаю это только для успеха нашего общего дела.
Огнезар говорил долго, он рассказывал сценарий спектакля, в котором Жмуру будет принадлежать главная партия. Он заставил Жмура несколько раз повторить свою роль, он надеялся, что все пойдет по его плану. Так же, как сутки назад его заставлял повторять это Полоз.
Жмур почувствовал себя щепкой, которую несет стремительный поток, и с этим потоком ему не справиться. Он — игрушка в их руках, каждый из них добивается своего. Каждый из них хочет знать, где медальон, а он и его мальчик — просто фишки в их большой игре.
И когда Огнезар, успокоенный и удовлетворенный, велел тюремщикам привести Есеню, Жмур не знал и не понимал, что ему нужно делать, кого из них слушать и кому доверять. Доверять себе он тоже не мог. Огнезар усадил его на скамейку около бочки с водой, вскоре в застенок вошел кат с помощником, а через несколько минут Жмур увидел своего мальчика.
Увидел, и сначала не узнал. Есеня не мог стоять — у него были обожжены ступни, и двое тюремщиков держали его за бессильно повисшие вдоль тела руки. Он был раздет донага, голова его лежала на груди, и Жмур с ужасом увидел, что свалявшиеся темные вихры перемежаются с частыми седыми прядями. Его тело покрывали ожоги и кровавые рубцы, а кончики пальцев превратились в месиво.
— Смотри, кто к тебе пришел, — ласково сказал ему Огнезар.
Есеня поднял голову — испуганно, затравлено. В запавших глазах его — в янтарных глазах Надежи — плескалось отчаянье, взгляд бегал по сторонам, словно искал спасения, выхода. Губы стали кровавым пятном, и на них четко отпечатались глубокие следы зубов. Он увидел Жмура, немного успокоился и хрипло произнес:
— Здорово, бать…
— Сынок… — только и смог выговорить Жмур.
Опухоль в груди задавила дыхание. Он почувствовал, что сейчас внутри него что-то лопнет, как будто прорвется нарыв, ему стало страшно. Невыносимая, распирающая боль била в грудину с каждым ударом сердца, и сердце стучало редко и глухо.
— В колодки его, — равнодушно бросил Огнезар, — сечь.
Есеня втянул голову в плечи, и на глазах его показались слезы. Ему было страшно! Он дрожал, когда стражники зажимали его руки колодками, и захлестывали ноги ремнем. Воспаленные рваные раны, оставленные кнутом — старые и свежие — тянулись вдоль тела, и Жмур с ужасом понял, что его собираются хлестать прямо поперек них.
— Что вы делаете… — прошептал Жмур, — он же еще ребенок.
Никто не отреагировал на его слова. Палачи сняли со стены две узловатые веревочные плетки и, прежде чем начать, намочили их в воде — соленой воде, можно было не сомневаться.
— Уй, — тонко вскрикнул мальчик, как только безжалостная плеть опустилась на истерзанную спинку, — уй!
Жмур почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он всегда молчал, его волчонок. Он никогда не просил пощады. Он и теперь успел закусить губу, и больше не вскрикивал, только стонал, скулил, как маленький щенок. И слезы его капали на пол из зажмуренных глаз. Судорога пробегала по его телу от каждого удара, он сжимал кулаки, и рвал стиснутые колодками запястья. Не сильно — сил у него не было. По спине побежала кровь, и Жмур увидел, что она красная.
— Пока хватит, — сказал Огнезар.
Есеня молча плакал, когда тот поднял его голову за челку.
— Ну? Понравилось?
Мальчик ничего не ответил, и глаз не открыл. Его губы тряслись, и было слышно, как стучат зубы.
— Добавьте еще, — велел Огнезар, — сильнее.
И они добавили. Сильнее. Его стоны иногда срывались на крик — долгий, хриплый и отчаянный. Иногда надрывное рыдание сотрясало его тело, иногда приоткрывались глаза, и Жмур видел нечеловеческую муку под прозрачными слезами.
— Хватит, — велел Огнезар, когда кровь полилась на пол ручейками, — у тебя есть полчаса, Жмур. Попробуй убедить его, может, он послушается здравого смысла.
Они все же освободили его от колодок. Есеня всхлипывал, громко, по-детски, когда они уходили и закрывали за собой дверь. Сердце Жмура сжалось спазмом, как маленькая птичка в большом кулаке.
— Сынок, — Жмур протянул дрожащую руку к голове Есени и едва коснулся пальцами его волос, — сынок…
— Так больно, бать… — прошептал он сквозь слезы.
— Мой мальчик… что же они делают…
— Бать, ты не переживай. Я же ничего им не сказал. И не скажу.
— Волчонок ты мой. Я… я помогу тебе.
— Водой полей… на спину. Соль ест…
— Да, да, конечно, сейчас.
Жмур зачерпнул ковшиком воды из бочки и осторожно вылил ее на окровавленную спину, обнажая рваные раны. Мальчик зарычал от боли и выгнулся.
— Щас… — шепнул он сам себе, — щас будет легче… Щас… уйййй!
