То есть в тот самый момент, когда Дугин начал сближаться с мейнстримом, он убедился, что мейнстрим – в том виде, в каком он имелся в России, – движется навстречу ему. По правде говоря, сама концепция «мейнстрима» была полностью пересмотрена на исходе одного из самых деструктивных десятилетий в истории России.
Престиж политического истеблишмента упал до небывало низкой отметки. Резко снизилась рождаемость, и столь же резко возросла смертность: в результате экономических реформ значительная часть населения обнищала. Первая чеченская война, закончившаяся в 1996 году перемирием, по условиям которого правительство мятежной республики осталось у власти, наглядно продемонстрировала слабость российского государства, а обвал рубля в 1998 году убил всякую веру в либеральную модель общества, в точности как очереди и дефицит 1970-1980-х годов убили веру в коммунизм. Никаких даже отдаленных признаков консенсуса не обнаруживалось в обществе, разрушаемом потрясениями и катастрофами. Казалось, верх берут центробежные силы и они вновь, как на исходе предыдущего десятилетия, будут решать судьбу страны.
Если в нормальные времена Кремль связывал культурную и общественную сферы жизни, то на исходе ельцинской эпохи исполнительная власть сделалась маргинальной, ею пренебрегали, она в лучшем случае была одной из сил во все более пестрой картине кланов, борющихся за господство. Складывалась феодальная система частных охранных служб и коллекторов; организованная преступность проникала повсюду; на огромном пространстве, растянувшемся на 11 часовых поясов, губернаторы и директора провинциальных заводов, уверенные, что до них центральная власть не доберется, пренебрегали приказами Москвы и полностью перешли на самоуправление. Когда же в 1996 году Ельцин был переизбран, Кремль, по сути дела, захватили семеро очень богатых бизнесменов, которые и помогли президенту удержаться во власти. Они сколотили огромные состояния благодаря залоговым аукционам, где по дешевке распродавалось государственное имущество, и их стали называть «олигархами», поскольку они умело контролировали и экономику, и исполнительную власть.
В литературе и журналистике того периода прослеживается постоянная тема: мечта об уходе от прогнившей, сосредоточенной на своих проблемах городской интеллигенции к деревенской, традиционной, неиспорченной русской жизни. Со времен Достоевского, с 1860-х годов, концепция «русскости» не удостаивалась такого внимания официальной культуры. В 1996 году был даже создан комитет по изучению «национальной идеи» (не слишком в этом преуспевший). Русских призывали воспрянуть духом и вновь гордиться своим загадочным народом, огромными пространствами, а космополитические ценности горожан приравнивались к трусости и предательству. Москва 1990-х напоминала чеховскую пьесу «навыворот»: не городская буржуазия вторгается в усадебную идиллию русской аристократии, а провинциальные стальные короли, западносибирские нефтяные бароны, оптовые торговцы консервами из Краснодара и Тюмени захватывают столицу, вытесняя интеллигентских снобов из обжитого центра Москвы. Их традиционное место на социальной лестнице постепенно захватывали богатые провинциалы с ограниченным мировоззрением и неограниченными средствами.
Интеллигенция, чьим долгом с XIX века была критика установившихся порядков, стала основной силой, добившейся краха коммунизма, но с крахом коммунизма исчезло влияние самих интеллигентов. В новом мире, где все решали деньги, не было места для идей. Ученые вынуждены были работать в нищенских условиях или эмигрировать, писатели, обладавшие прежде непререкаемым моральным авторитетом, продавали теперь свои услуги тому, кто больше даст, – и это «больше» было не слишком большим.
Для Дугина, как и для большинства интеллектуалов этого призыва, поиск богатого покровителя был уже вполне общепринятой нормой. Как выразился Эскин, «у любого российского интеллектуала имеется своя цена». Многие недавно разбогатевшие россияне сочли полезным держать при себе парочку интеллектуалов, это возвышало их над заурядными, не видящими дальше своего носа провинциальными плутократами. Дугин, с его опытом существования в столичной богеме, не страдал провинциальной застенчивостью и легко преодолевал присущее москвичам высокомерие. С новым покровителем он был неизменно вежлив, хотя было заметно, что едва Гаглоев разговорится на публике, как Дугин ловко меняет тему.
